Per aspera ad astra

Рим. 55 г. д.н.э. Публию повезло родиться в семье Сергиев. Один из видных патрицианских родов, однако с недавнего времени омрачивший свою репутацию восстанием Луция Сергия Катилины. Казалось бы, у юноши было все, чего можно было желать и даже больше, но скука и тоска намертво проели его сердце. За два дня до Квинкватриев, Публий в сопровождении своей тетушки, прекрасной матроны Манилии отправился в город, дабы узнать, как идут приготовления к празднеству. Юношу всегда раздражала склонность тетушки к благотворительности, но поделать ничего не мог. В конце-концов практически все его родные скончались и он остался совсем один в этом мире. Публий шел по городу, отмахиваясь от торговцев и изнывая от жары. Он свернул в переулок и вышел на небольшую площадь. Работорговцы именно сюда свозили лучших рабов со всех римских провинций. Публий с важным видом ходил между рядами рассматривая мужчин и женщин. В поместье хватало рук, но здесь можно было приобрести и ученого раба, иногда они были весьма занятны. Вдруг, юноша услышал заливистый детский смех и обернулся. Возле угла, в котором продавали рабов-бойцов, стояла женщина с детьми, а напротив них, из веточек, ниточек и камней мужчина-раб собирал что-то и показывал детям. Публий подошел поближе и стал присматриваться. Дети протягивали рабу уже собранные игрушки, он разбирал их и делал ещё более замысловатые фигурки, и что-то напоминающее боевые машины. -Что ты делаешь, раб? - спросил его Публий Но мужчина посмотрел на него пронзительными карими глазами, помотал головой и лишь протянул ещё одну фигурку, собранную из веточек и мелкой соломы, отдаленно напоминающее паука. -Я спросил, тебя, раб, ты должен ответить- ещё требовательнее сказал юноша. -Он немой, господин- сказал торговец. Он из Карфагена, обучен грамоте и ремеслам. У него золотые руки, видите, он из ничего собрал для детишек игрушки. Раб посмотрел на Публия, таким взглядом, что юноше стало не по себе. Словно осуждал его за тон, за поведение, что-то было в этом взгляде пугающее. И по-отечески важное. Публий презрительно отвернулся и пошел прочь из города. После визита в поместье своего друга Нумерия, юноша вернулся домой, веселый, пьяный и упал спать прямо в главном зале у огня. Каковым же было его удивление, когда следующим утром, он проснулся от того, что тетушка ходила по поместью и долго рассказывала про то, что, как строили это поместье при её дедушке. -О, Публий, ты проснулся. Произошло чудо, вчера на рынке я заметила этого раба. Я искала кого-нибудь, кто мог бы помочь с починкой моего станка, и вот, нашелся. Вчера же он осмотрел мой ткацкий станок и починил его! Он немой, но владеет грамотой. Очень полезный человек. А ещё ты бы видел, он мастерит игрушки! Публий посмотрел на раба и узнал его. -Попробуешь, что-то украсть здесь, раб, и я отрублю тебе голову!- Публий сам не мог понять, почему его так раздражал этот человек. В следующие полгода юноша мрачно наблюдал, как новый раб снискал все больше любви других рабов, да и самой тетушки. Раб выполнял все поручения, починил все, что было сломано в поместье, что уж говорить, тетушка отдала его Нумию, на несколько дней, чтобы установить удобное новое изобретение для перегона воды в бассейн, которое две недели назад установил раб в их поместье. Одним летним днём Публий отправился на прогулку. Если гулять ранним утром в этих краях, очень легко наступить на ядовитых змей, которые выползают понежиться на солнце. Юноша, естественно, думал о своём и не заметил, как наступил на коричневую смертоносную ленту. Он успел только пискнуть, почувствовав укус. На его счастье немой раб оказался рядом. Мужчина увидел на земле стонущего господина и сразу понял, в чем дело. -Не смей, раб...своими..грязными..губами меня… трогать. Мужчина проигнорировал протест и стал высасывать яд, затем достал из холщового мешка нож и надрезал рану. После чего, посыпал её каким-то зеленым порошком. Взял все ещё брыкающегося мальчика на руки и с ним побежал в дом. Три дня Публий пролежал в горячке, а на четвертый все отравление, как рукой сняло. Все три дня, немой раб сидел рядом с ним, поил его снадобьями и делал перевязки. Иногда, в бреду Публий открывал глаза и смотрел на мужчину. С каждым разом рядом с ним, он чувствовал себя… спокойнее? После своего спасения, юноша понимал, что, нужно поблагодарить мужчину за своё спасение, но это было ниже его достоинства, благодарить раба. Однако, Публий пересилил себя и решил, хотя бы просто дойти до комнаты, в доме прислуги, где жил мужчина и дать ему несколько монет. Комната мужчины поразила его. В ней было множество самых невероятных механизмов, назначения которых юноша не представлял. Он ходил и с интересом рассматривал их. Вдруг почувствовал, как кто-то холодно смотрит на него. -Я, просто смотрю, это все ты делаешь? Раб кивнул. Юноша заметил на стене конструкцию, напоминающее крыло птицы. -Это, как делал Дедал, крыло чтобы летать? И ты думаешь, полетит? Раб развел руками. После чего кивнул господину и указал на модель птицы, сделанную из дерева. Это был каркас, напоминающий скелет. Раб снял его и вышел на улицу. Привязал веревку к модели и поднял её на руках вверх побежал с холма. Поток ветра подхватил деревянную птицу и понёс в воздух. Публий был в восторге. С того момента юношу можно было чаще встретить в мастерской раба, чем на гулянках у друзей. Паренек учился делать такие же конструкции, как и раб. И под его руководством преуспел. Публий стал улыбаться рабу, стал по-детски радоваться, когда у него получалось. И это ощущение возвращения в детство, которого не было, все больше оставалось с Публием. Глядя на то, как раб делает игрушки для детишек, Публий им даже завидовал. Он и сам хотел, чтобы немой сделал для него что-нибудь. А в Риме тем, временем разгоралось очередное восстание. Публий посчитал своим долгом отправиться усмирять бунтовщиков вместе с другими патрициями, но в военном деле мальчик не преуспел. Разъяренный люд стянул юношу с коня на землю, вцепились в него со звериной ненавистью, в тело, в волосы, а после поднесли к лицу горящий факел, и зрячий мир Публия перестал существовать. Его избитого, с переломанными ногами, в луже крови и земли нашел Нумий, и привез домой. Матрона Манилия кричала, словно, потерявшая своего львенка львица. Мальчик был ещё жив, но слаб. Его раб примчался, как только узнал о произошедшем, он вновь занялся лечением мальчика, и никто не противился этому. Публий протянул руки к лицу раба, пытаясь понять он ли рядом, изучая рельеф лица, словно это была самая прекрасная статуя. -Это ты. Ты пришел. Знаешь, я ведь даже не дал тебе имя. Тацит. Ты будешь Тацит. Мальчик сказал это и впал в небытие. Неделя неслась за неделей. Публий приходил в себя. Его сопровождала боль и невозможность ходить, и чтобы его порадовать, каждое утро Тацит приносил ему смастеренную игрушку. -Какая там трава, Тацит? На следующий день, раб приносил господину смастеренную козочку сделанную из свежей травы. Мальчик вдыхал запах земли и травы и ощущал свежесть. Выносить на улицу мальчика было нельзя, чтобы не повредить срастающиеся кости. И единственной связью с миром были игрушки сделанные Тацитом. Мальчик был счастлив. Все чаще, он просил Тацита остаться на ночь рядом. И все чаще стал засыпать держа в руке руку раба. -У тебя изящная рука для раба, Тацит. - сквозь сон пробормотал Публий. Однако никакие лекарства и повязки не смогли спасти юношу от заражения крови. Он все чаще впадал в жар, кричал от боли, и никто не знал, как облегчить его страдания. Мальчик сгорал на глазах. Тацит горько плакал, видя своего господина таким. -Ты плачешь, Тацит. Не плачь. Мне больно Тацит, я не хочу уходить! Наклонись ко мне. Раб покорно опустил голову, с трепетом ожидая чего-то, чего сам хотел, или боялся. Как же он привязался к этому мальчику! Паренек приподнялся, коснулся щекой, щеки Тацита, словно пытаясь почувствовать каждый колючий кусочек его щетины. После чего очень по-детски и нежно поцеловал его в губы и уронил голову обратно на подушку. Это была его благодарность. То самое спасибо, которое он задолжал. И счастливый паренек уснул. Публий уже не проснулся. Тацит пропал из поместья в день похорон, оставив изобретения, игрушки, все. Он шел по тропинке, все пытаясь понять, почему привязался к мальцу. У этого не было объяснения с точки зрения науки и медицины, в которую он верил. Он ошибался всю жизнь. Теперь, оставалось, поверить во что-то ещё, быть может его немой крик услышат боги. Оставаться здесь не было никакого смысла. Он верил, что в следующей жизни ему и Публию отмерят больше времени. Веревка на кипарисе натягивается, как струна.