From the inside out. Silence

— Доброе утро, сонсенним, — мелодично приветствует возвышающегося над ним парня Чимин. Тот поправляет указательным пальцем квадратные очки на переносице и снисходительно тянет улыбку. — И тебе здравствуй. Голос у него низкий, густой, «наставнический». Такой, что Чимин тушуется слегка, отступает назад на полшага и не смеет поднять глаз, пока не разрешат. Намджун, его профессор по теории современного вокального искусства, хлопает низенького студента по плечу, откровенно нарушая его личное пространство, вторгаясь на его территорию настолько бесцеремонно, что паренёк вздрагивает и заливается краской. Никто. Никогда. Такого не позволял себе. Его все сторонятся, проходятся пустыми, ничего не выражающими взглядами, как будто он — кусок стены, исключающий хоть какой—то мало—мальский интерес в свою сторону. Но только не его профессор. — Пойдём, я хочу присоединиться к твоему классу по вокалу. Сегодня особенная пара, — Намджун подталкивает потерявшего дар речи студента в направлении нужной аудитории, пока тот думает, что в присутствии ещё одного профессора не сможет выдавить из себя не то что стандартную распевку, но и заговорить не сможет больше. Никогда. Вообще. Было бы неплохо провалиться под землю прямо сейчас. Чимин вздыхает обреченно, кивает еле заметно, бормоча на выдохе «Да, сонсенним», и спешит за высокой худощавой фигурой в ярко—желтом клетчатом вязаном жилете поверх рубашки. Странно, но он выделяется среди общей черно—серо—белой массы ярким пятном. Чимин бы не осмелился так одеться, даже по мифическому особому случаю. У него что ни свитер — то серый. Так незаметнее. Так спокойнее. Иногда он, правда, видит на страницах журналов каких—нибудь красивых до неприличия людей. От своих одногруппников он наслышан об айдолах — тех, кто своей яркостью переплюнули даже попугаев. Невозможные оттенки косметики, одежда словно на кукол сшита. Все такое неестественное, отвратительно—кричащее, что запросто может вызвать у Чимина мигрень. Сама идея вот так выделиться из толпы — ужасна. Эти нерешительность вкупе с серостью у него в крови? Кто знает... Но его профессор истории музыки не похож на айдолов с картинок. У него скорее необычное чувство стиля. Однажды, Чимин помнит, заявился на пару в ярко—красных кедах. Кто бы мог подумать, что Намджун—сонсенним такой смелый... Неординарный, подбирает более подходящее слово Чимин. Он его уважает. Хотя бы за то, что иногда он добавляет в черно—серую палитру его рутины хоть немного цвета. Они входят в аудиторию, где собрались — Чимин пересчитывает, начиная паниковать — двадцать семь человек с разных курсов. Намджун подходит к профессору Чхве, пожилой, аккуратно одетой даме с крошечными очками на тонкой металлической цепочке. Пока Чимин ползёт к своему столу, то и дело натыкаясь на разбросанные у него на пути острые углы, они доброжелательно переговариваются, и женщина согласно кивает. У парня пересыхает в горле, он прикрывает глаза, жалея, что не купил себе воды. Вспомнить об этом было довольно проблематично, особенно когда на тебя обратил внимание сам Намджун—сонсенним. В силу его относительно молодого возраста хённим позволяет Чимину называть себя по имени. Длинная, почти до подбородка, прядь челки свисает, едва касаясь письменного стола. Пак сидит, уткнувшись в него носом. Буквально. Задается тысячей вопросов, самый главный из которых — почему именно он? Почему же под руку профессору попал именно он, Чимин? Почему именно сегодня? Почему его просто не могут оставить в покое? Сотни разных почему, сотни иголочек, втыкающихся в мягкие ткани его мозга. Что в нем такого, за что ему прилетели все эти испытания?.. Ответ на этот вопрос Чимин выхватывает буквально краем уха из той речи, что за кафедрой толкает профессор Чхве. —...некий талант, за развитием которого мы наблюдали все последнее полугодие. Вы учились, ставили голос, распевались, пробовали свои силы. Сегодня мы с профессором Ким, — она кивает Намджуну, — отберём тех из вас, кто имеет неплохие перспективы на поприще вокала. С этими студентами дальнейшее дополнительное обучение будет проходить в индивидуальном порядке. Обычную программу мы также не исключаем... Студенты переглядываются, двое друзей за соседним столом дают друг другу «пять», аудитория заметно оживляется. Чимин непроизвольно выхватывает взгляд Намджуна — насмерть перепуганные глаза встречаются со спокойными, неподвижными, смотрящими на него одного. И Чимина внезапно передергивает. Волна мурашек прошивает от затылка к пояснице, он морщится. Неприятное чувство, как будто холодом повеяло. Он нервно снимает очки, трёт двумя пальцами переносицу, надевает их обратно. Стягивает рукава толстовки ещё ниже, так, чтобы совсем укрыть пальцы. Слишком яркой вспышкой приходит осознание: ему придётся петь перед Намджун—сонсеннимом. Перед всеми этими студентами. Сегодня. Сейчас. Чимин набирает полную грудь воздуха, но вдох застревает где—то в трахее, не доходя до легких. В глазах пляшут разноцветные круги. Диафрагма сокращается беспорядочно, сердце долбит вразнобой. Ещё секунда — и он судорожно выдыхает, промаргиваясь. Все хорошо, Чимин. Все хорошо. Хорошо. Все никогда не будет хорошо. Один за одним выходят к преподавателям студенты. Прямо в центр аудитории, в яркое пятно солнечного света, что пробивается сквозь казенное окно. Открывают рот, некоторые — ещё и жестикулируют, размахивают руками в стороны. Чимин не слышит ничего. Ни единого писка, ни звука. Потому что от ужаса закладывает уши похлеще, чем когда летишь в лифте с первого этажа на сороковой. От мнёт мягкую ткань рукава своей толстовки, нервно кусает губы, отрывая зубами крохотные кусочки тонкой кожи. На лбу — испарина, в глазах — бесконечное отчаяние. Он никогда ещё не пел перед таким количеством людей, и прямо сейчас воздух пахнет катастрофой. —...мин, просим вас, — слова, как сквозь плотный слой ваты. Парень сперва не понимает, по какой причине окружающие его люди разом поворачивают к нему лица. Там — ожидание, насмешка, неподдельный интерес — у тех, с кем он на распевке впервые. — ...Пак Чимин, уважаемый, будьте добры спуститься к кафедре. Профессор Чхве подкрепляет свою просьбу уверенным приглашающим жестом. Профессор Ким ничего не говорит, только улыбается ободряюще, опуская подбородок едва—едва. И Чимин вынужден встать со своего места. Поддувает непослушную прядь волос и, психанув, пальцами заправляет ее за дужку очков, когда та не слушается, чем вызывает беззлобные смешки у однокурсников. Тушуется ещё больше, заставляет свои ноги переступать шаг за шагом. Тяжело, слишком тяжело ему даётся все это. Он совсем небольшого роста, а от неуверенности ещё и согнутый в три погибели. Поднятые словно в жесте защиты плечи, кончики пальцев едва виднеются из—под рукавов. Совсем не производит впечатление человека, способного исторгнуть из своего рта хоть какой—нибудь звук. И не чувствует себя так, как будто способен на подобный подвиг. Наконец его путь на плаху окончен. Он становится ровнёхонько в центр аудитории, ни на кого толком не смотря, и пальцем поправляет сползшие к кончику носа очки. Солнце играет в темных волосах рыжеватыми бликами. — Начнём, пожалуй, — произносит сухо профессор Чхве и даёт знак Намджуну, сидящему за роялем. Насмерть перепуганный студент Пак Чимин словно превращается из гадкого утёнка в прекрасного лебедя, как только берет несколько базовых нот одну за другой. Он не видит, с каким удовольствием женщина за кафедрой наблюдает за реакцией Намджуна, не видит, как широко раскрываются в неприкрытом удивлении глаза его хённима. Он всего лишь позволяет мелодии, струящейся из—под ловко перебирающих клавиши пальцев вести его, и сам следует за ней. Аудитория замирает, впитывая в себя нежный, но безусловно сильный голос паренька, о существовании которого в этом мире многие и не знали до этого момента. Включая того, кто ускоряет темп, заставляя рояль выдавать верхние реестры и с изумлением отмечая, что этот произвольный челлендж для Чимина не является проблемой. Голос Чимина прорывается сквозь молекулы воздуха, растекается разноцветным пятном, пропитывает атмосферу вокруг. Он уютный, местами терпкий, как хорошее южное вино, шершаво—мягкий, словно бархат. Слушать его хочется в одиночестве, в каморке без дверей и окон, с бокалом красного в руке и мерцающими отражениями свечей в старинных канделябрах. Он — словно хорошая порция эстетики, звуковой наркотик по иссыхающим в ожидании дозы искусства венам. А если более официально — диапазон в семь октав его голос покрывает без каких—либо усилий. Намджун останавливает игру движением ладони и разворачивается к Чимину в пол-оборота. Его взгляд все ещё в каком—то дурмане, упирается в темно—карие, нерешительные, но затаившие надежду. Надежду их обладателя понравиться. Спустя мгновение студент Пак понимает, что в аудитории не слышно ни шепота, ни какого—либо другого звука. Помещение и люди, наполняющие его, будто застыли во времени. Паренёк оглядывается и внезапно понимает, что многие смотрят на него с неосознанным вожделением, таким, словно самые примитивные инстинкты прямо сейчас нашли проявление на лицах людей вокруг. Нет, даже не многие. А абсолютно все. Не исключая двух профессоров. — Кхм... — пробует он воздух на вкус. И наваждение неспешно покидает замкнутое пространство, просачивается сквозь щели, отпускает. Один за другим слышатся хлопки, перерастающие в шквал аплодисментов. Чимин неверяще смотрит перед собой, все ещё не до конца понимая, что только что произошло. Он что, отмучился? Все кончено? Можно выдохнуть? — После пары зайдите в мой кабинет, господин Пак. Намджун—сонсенним не выглядит раздражённым или разочарованным, скорее ошеломлённым. Он коротко кивает профессору Чхве, бормоча тихо что—то вроде «Дальше надобности нет», и спешно покидает аудиторию. Чимину наконец позволяют вернуться на своё незаметное место.