From the inside out. Silence

Кто—то скажет, случайность. Кто—то скажет, перепад температуры или слишком много газов. Но если спросить самого Чимина — он не найдётся, что ответить, промолчит и отведёт глаза. Тот гость, чья бутылка шампанского буквально рванула изнутри, получит тысячу извинений и приватный танец от одного из лучших танцоров. Чимин — вычет из чаевых, равный стоимости этой самой бутылки. Кто первый попался на глаза — тот и платит, таков негласный закон заведения. Чимин не то, что попался, он — у всех на виду, на сцене, под светом прожекторов. Сейчас сидит в гримерной, сверля пустую стену взглядом. Он злится. Злится на Сухёна, расстроившего его перед выступлением. Злится на дурацкие правила. Злится на себя, в конце концов, потому что — а что ещё делать? Более эпичного финала не придумаешь, но теперь ему кажется, что лучше разорвавшейся бутылки алкоголя его ничего не прорекламирует. Господи, ну и забавная ситуация, если бы не была омрачена долей здорового сарказма. Он отработал своё на сегодня. Аншлаг, шторм, стеклянный теракт. Как по сценарию. Ставит локти на колени. Пропускает между подрагивающих от внутреннего напряжения пальцев густые волосы, треплет прическу, позволяя тяжелым прядям упасть на раздосадованное лицо. Прикрывает глаза. Его обычный репертуар откликнулся чем—то новым у него внутри сегодня. Волной, захлестнувшей спокойный берег. Порывом ветра, заставившим эту волну вырасти. Шелестящим песком, уносимым отливом далеко в море. Слишком знакомо, и в то же время слишком непонятно, неосознанно, будто эхом дежавю мазнуло по щеке. Нужно прекратить зацикливаться на этом. Как только Чимин приходит к такому выводу, дверь открывается, и перед его глазами предстаёт Сухён, — растрёпанный после выступления, тяжело дышащий. Возбужденный. Подлетает к Чимину, хватает за рубашку, которая тут же мнётся с тихим треском в его сжатых ладонях: — Что ты устроил, гаденыш? — шипит прямо в лицо, брызгая слюной. Чимину не нравится, но он бездействует, только лишь острый подбородок отворачивает. — Ты хоть понимаешь, кто этот клиент? Да, он знает. Один из тех, кому Сухён танцует свои приватные танцы. Так совпало, никто не виноват. Наверное. — Прости... — не знаю, за что, правда. Так правильнее всего решаются конфликты. Чимин надеется только, что этот парень перед ним не порвёт его парадную рубашку. Она у него одна такая — мягкая, приятная наощупь, ласкающая тело и придающая уверенность. Счастливая, в общем. Сухён неожиданно отступает, встряхивая жилистыми кистями рук, как будто его агрессивный порыв причинил ему некое неудобство. — Слушай, малыш Джей, — специально подчеркивает серьезность ненавистным Чимину сценическим псевдонимом, — я не знаю, было ли это специально или нет, но в следующий раз впиши в свой сценарий со спецэффектами кого—нибудь другого, плевать, кого, — взглядом выжимает все соки из тщедушного тельца в рубашке с мятым воротником. Чимин только кивает, пока внутри него бурлит возмущение. Кто позволил ему думать, что это дело рук худосочного низенького паренька, у которого явные проблемы с фантазией, даже когда дело касается постановки собственных номеров?.. Спустя пару часов помещение остывает, и от чиминова присутствия там остаётся только едва уловимый аромат его одеколона. *** Мягко ступая по тротуарной плитке, он неспешно направляется к автобусной остановке. Середина ночи, воздух — холоднее на несколько градусов, чем днём. Ветер хлещет по бокам, подталкивает в спину, не жалеет. Чимин дышит в свой шарф с легким присвистом, выдувая из—под него облачка белого пара, что оседают на стёклах его очков причудливыми фигурами, ибо укутан по самый нос. Полчаса темно—синей размытой картинки за бликующим стеклом, дробящейся на части оранжевыми вспышками фонарей. Улицы то поднимаются вверх, то спускаются склонами, витиевато чертя запутанную карту пусанских райончиков. Ровные полотна дорог отсвечивают разметкой, слегка расплывающейся перед глазами. От столба к столбу на его пути — хитросплетения чёрных ниток—проводов, громадные клубки, зависшие в нескольких метрах над землей навечно, кажется. Он выходит на нужной остановке, ссутулив плечи. Прерывисто заглатывает ледяной воздух, закашливается надрывно, пытаясь протолкнуть комок в горле. Замолкает, замирает на секунду, делает шаг. Тихо настолько, что где—то вдалеке слышно, как море разбивается о скалы. Нынче для туристов не сезон, и Чимину по пути домой никто так и не попадается — ни свои, ни чужие. Пусан словно вымер. До утра. Лифт в его доме все ещё такой же бесшумный, что и вчера, и позавчера, и два дня назад. Поднимает его на тринадцатый в мгновение. Тихо звенит, прощаясь. Чимин входит в свою квартиру, прикрывает дверь, слушает, как с механическим скрипом закрывается кодовый замок, оставляя его в темноте прихожей. Чимин хотел организовать себе свет с датчиком движения, такой же, как около месяца назад сделал себе Чонгук. Вот только не выходит никак найти для этого время, и в конце концов он решает, что сойдёт и так. Все равно выучил все углы и повороты наизусть. Стягивает верхнюю одежду, разматывает шарф. Сбрасывает рюкзак в темный угол бесформенной кучей. Все ещё дрожит, кожей ощущает промозглый ветер с улицы, безуспешно уговаривает тело расслабиться. Вслед за шарфом — свитер и джинсы, и до ванной комнаты несколько метров. Горячая вода хлестким напором бьет по ещё не согревшимся толком рукам. Чимин взвизгивает, отдергивает ладони, обзывает себя придурком торопливым. Регулирует напор, температуру. Пробует пальчиком струю — вроде нормально. Плечи наконец расслабляются, нос и щеки розовеют. На контрасте ярче проступают его веснушки. От раковины уже валит пар, зеркало перед его лицом запотевает, скрадывает детали его отражения — растрепанные волосинки челки, лезущие в глаза; темные опущенные ресницы; маленькую родинку на шее и складочку между бровей. Чимин наконец согревается, прикрыв веки, дышит глубоко. Завтра все ещё выходной. После душа шлепает тапочками в спальню, придерживая ладошкой полотенце на голове. В этой комнате всегда темно, несмотря на время суток. Просто Чимин считает, что спальня должна быть только для спанья, и ничего более. Поэтому — шторы, не пропускающие свет. Поэтому — никакой лишней мебели, лишь широкая кровать кинг—сайз с четырьмя мягкими подушками и шелковым бельём, да небольшой ночной столик. Это — только его пространство, слишком личное, хранящее в себе его ночные тайны, сны, кошмары, переживания. Эта комната вся пропитана естественным запахом его тела, и совсем немного — отдушкой со сладким ароматом иланг—иланга. С ним крепче спится. Он скидывает тапочки и нагим залезает под одеяло, выдохнув с удовольствием. Сегодня был странный день, начиная с самого утра. Пора ему закончиться. Ставит таймер в приложении для сна, выбирая успокаивающий шелест ветра, и убирает телефон под соседнюю подушку, так, чтобы звук — приглушённым шёпотом несуществующих деревьев. Длинные пряди разметались по подушке, одеяло сползло с одного плеча. Чимин ворочается, не может провалиться в забытье, что—то мешает. Сползает с подушки, высовывает ногу до колена, свешивает с края кровати. Все не то. Морщится, то сбрасывает одеяло, то накрывается до самого носа. И наконец засыпает. Программа на телефоне затихает следом. — Чимин... Темнота под веками не отпускает, обволакивает, цепляется за него из последних сил, но какая—то сила не позволяет ей впитаться сквозь поры в его тело до конца, вытягивает спасительный мрак насильно из чиминова сознания. Его будто выталкивает из сна. Он распахивает глаза и понимает, что не может двигаться. Совсем. Никак. Как только он это осознаёт, его бросает в жар и сразу следом — в холодный пот. Капельки выступают на лбу, волны гуляют по обнаженному телу, причиняя почти физическую боль. Что это?.. Почему не пошевелить даже пальцем, не разлепить губ даже, чтобы закричать?.. Он вращает глазными яблоками в панике, пытается выхватить из темноты монстров, чудовищ, пришедших сожрать, выпить его всего и не оставить ни капли. Не видно ничего и никого. Но слышно. Ему слышны легкие шаги по направлению от двери его спальни. Раздражающий слух скрип ламината с подогревом, пробирающий до дрожи. Жуткий. Чимин живет один. Его глаза не поворачиваются настолько, чтобы увидеть, что происходит в том конце комнаты, но самым краешком он замечает неясное свечение. Такое бывает от тусклого ночника, висящего на стене. Оно подбирается ближе, мерцает в темноте, заставляя парня сощуриться немного. И вместе с ним к нему подбирается эхо голоса, нежного, ласкающего слух, неземного как будто. Чимину остаётся лишь прислушиваться, не в силах двигать даже мизинцем, не говоря уже о том, чтобы выпрыгнуть из кровати и закричать. А очень хочется. Фигура наконец появляется в поле его зрения, сотканная из сонной пыли и тумана. Слишком знакомая, но в то же время совершенно неузнаваемая. Стройная, гибкая, невысокая. Обнаженная. Подходит ближе, светится ярче. Чимин хотел бы, но не может в шоке прикрыть рот ладошкой. Только смотрит широко раскрытыми глазами. В его ночном госте прекрасно все — начиная с лунного цвета волос и заканчивая серебристыми звёздами вместо глаз. Он ведёт головой, оглядывая застывшего растерянной статуей паренька, запутавшегося в своём одеяле совершенно; скользит неземным взглядом, оглаживает изгибы не укрытого толком тела. Легкая улыбка трогает полные губы, с которых льётся и льётся потусторонняя мелодия. Кожа покрывается мурашками в доли секунды, как только перелив чужого голоса достигает своего апогея и... замолкает. Спальня погружается в тишину ненадолго. Фигура подплывает ближе, очень изящно присаживаясь на самый краешек постели, и смотрит своими нереальными глазами, тянет улыбку шире, приоткрывая ровные зубы. — Здравствуй, Чимин, — переливается в тишине, и парень шире раскрывает глаза, хотя кажется, дальше совсем некуда. — Да, я знаю тебя, очень—очень близко, — посетитель смеётся заливисто, перебирает голосом полутона и, отсмеявшись, ставит точку в конце коротким хмыканием: — Смотрю на тебя из зеркала каждый раз. Длинные тяжелые волосы, красивые, необычные контуры прикрытых век, слегка курносый нос и — боже, даже такие детали как прозрачная россыпь крошечных веснушек на щеках. «Кто ты?!» — хочется крикнуть в ответ Чимину, но он не может. Хотя, кажется, это не мешает его ночному гостю его услышать. — Неужели не видишь? — спрашивает в ответ, закидывая одну из своих идеальных ног на кровать. Тянется ближе, опирается светящимися руками о темный шёлк, перебирает каждую складочку, словно крадётся. Пробует, насколько близко может подобраться. Если бы Чимин мог сравнивать сейчас, то это серебристое нечто, так сильно напоминающее ему его самого, только красивее раз в сто и прозрачнее, перетекает на кровать своим телом подобно ручью, течением устремившемуся вверх, абсолютно не подчиняющемуся законам гравитации. Сейчас же он видит свою насквозь искрящуюся копию, нависшую прямо над его неподвижным телом, вглядывающуюся в его карие глаза, затопленные ужасом и непониманием. Нити света— его волосы, что касаются его кожи, щекотно едва—едва. Грудь этого существа движется в такт его собственной, но Чимин не ощущает дыхания на своём лице. Он может сейчас осязать легчайшие вибрации его голоса, завораживающие, пленяющие. Этим голосом можно убаюкивать ангелов на небе, но можно также поставить на колени целую преисподнюю. — Ты тоже можешь так, — приподняв одну из бровей и принимая очень хитрый вид, отзывается на его мысли его двойник. — Ты уже знаешь это, ты попробовал, но пока ещё не понял. Чимин моргает несколько раз и останавливает взгляд на губах говорящего. В его голове проносятся события ушедшего дня — водитель автобуса, бутылка шампанского... Он не верит, заглядывает в чужие — свои— мерцающие серебристым радужки, пытаясь найти там ответы, но у него ничего не выходит. Его отражение недовольно поджимает губы, закатывает глаза, оно будто не понимает, что в этом всем такого сложного. — Отпусти себя, и ты вознесешься, — медовыми переливами звучит в голове. Призрачный он даже не открывает рта, но Чимин слышит его. Слушает. — Ищи свою свободу, и она тебя не разочарует, — окаймленная светом рука скользит по чиминовой груди, короткий пальчик обводит впадину пупка, спускается ниже, чертя дорожку к тазовой косточке. Эхо становится все тише, сияние тускнеет, фигура льнет к обнаженному телу и шепчет, шепчет... « Ты так напряжен... Тебе всего лишь надо себя отпустить... » В чиминовых расширенных зрачках силуэт начинает меняться, угасая: лицо вытягивается, мягкие черты заостряются, взгляд с поволокой сменяется неприкрытой ненавистью, из горла — долгий звук на одной ноте, набирающий громкость, раскалывающий виски, крошащий кости, громче и громче... Чимин вскрикивает, сжимает руками простыню до треска и с усилием вырывает себя из кошмара, резко садясь на кровати и тяжело дыша. Низ живота неприятно тянет, а в голове все ещё звучит этот вопль. Он оглядывается вокруг, пытаясь найти себя в пространстве, но его боковое зрение выхватывает из общего интерьера нечто чужеродное. Он склоняет голову в сторону и видит на одной из подушек кровь. Поднимает руку к лицу, проводит пальцами от уха вниз по шее. Подносит к глазам. Всхлипывает и душится рыданием.