МЕЧ, КАРАЮЩИЙ ТЁМНЫХ ТВАРЕЙ

*

…О прибрежные камни равномерно и глухо бьются морские волны. Мальчик и девочка гуляют, взявшись за руки. Старшие смеются над их наивными мечтами. Один из них осмеливается распускать руки. Лия вскрикивает, как маленькая птичка. Одинокий всплеск. Мальчик не умеет плавать. Почему так тихо, или от шума прибоя можно оглохнуть? Лию больше не слышно и не видно. Мальчик стоит один, отчаянно вслушиваясь в плеск накатывающих на берег волн… После гибели подруги Синдбад ни с кем не общался, не ел и не спал несколько дней, и внезапно упал. Посреди классной комнаты, сдавшись лихорадке, уступая сознание бредовым мыслям. Дим-Дим и Дубар понимали, что вызывает его повторяющиеся кошмары, но в силу жизненного опыта и характера действовали по-разному. Дубар превратился в глыбу, что никакими доводами, даже заклинанием, невозможно было сдвинуть от постели младшего брата. Дим-Дим не решался применять на нём сонное зелье, чтобы усыпив юношу, дать ему возможность отдохнуть. На постели лежало измождённое нарастающим изнутри жаром тело одного брата, но проявления горячки, казалось, переживали оба. — Я теряю брата, Учитель, это — будто ещё один шторм! — в отчаянии шептал Дубар. — Но я буду крепко-крепко держать его руку, и тогда он останется со мной… Дубар не помнил, чтобы младший брат за свою, пока ещё недолгую жизнь, болел. Синяки и шишки на теле Синдбада тоже долго не задерживались. Оттого старшего мальчика накрывала паника и, не особо веря в отзывчивость Вечных, он молил Учителя о магическом вмешательстве. «Добрая чистая душа», — сочувственно качал головой Дим-Дим, наблюдая за метаниями старшего ученика. И хотя старик применил на больном полный перечень умений лекаря и мага, состояние Синдбада оставалось неизменно тяжёлым целую неделю. Наконец у лежащего вздрогнули веки и он полуоткрыл глаза. Неохотно вернувшись в реальность, Синдбад отвечал на тысячу и один вопрос Дубара о самочувствии кивками головы, или вялым пожатием руки. Мальчик доводил старшего брата до исступления безучастием к привычной жизни и окружающим людям. Крайне мало ел и с трудом поднимался с постели, хотя было понятно, что ущерб телу — царапина по сравнению с настоящей незаживающей раной в его душе. В один из последующих вечеров Дим-Дим решился на серьёзный разговор: — Дубар потерял мать, когда ему было столько, сколько тебе сейчас. Но он нашёл в себе силы растить тебя. — Вы так говорите, Учитель, будто я мать не терял, — бросил сквозь зубы Синдбад и отвернулся к стене. — Каждая потеря оставляет рану, глубину которой можно постичь, лишь продолжая жить. Останется память, останется шрам. — Не многовато ли шрамов для одного меня? — Хочу, чтобы ты понял: в случившемся нет твоей вины. Прощания неизбежны, — терпеливо продолжал Дим-Дим. — Тебе жить и жить, так научись принимать потери, как данность, иначе твоя душа в ярости уйдет к тьме. — Пусть так. Мне уже всё равно, — упрямо твердил Синдбад. — Крепись, мой мальчик, если бы Лия была здесь, то не узнала бы тебя… — Но её здесь нет, и она уже никогда не вернётся, — прошептал Синдбад. Силы покинули его, он откинулся на подушку, стремительно уходя за границы здравого рассудка. Время от времени мальчик просыпался, ощущал дурноту, раздиравшую сердце боль и снова уходил в какой-то свой придуманный мир. Так продолжалось до тех пор, пока не пришло время Дубара покинуть Школу магии и отправиться в первое морское путешествие. Осознание скорой разлуки с единственным родным человеком вернуло Синдбаду ощущение действительности. На побережье Басры братья крепко обнялись при прощании, каждый в этот миг думая о своём. Дубар о словах Учителя, что время лечит, и по возвращении он встретит младшего брата почти прежним, разве что не по годам возмужавшим. А Синдбад о том, как в ближайшие часы испытает свои силы в море. Пусть это — опасно, а оттого эгоистично, но он нырнёт в холодную враждебную среду, горько-солёную от пролитых за погибшими там слёз, не предупреждая о своём намерении Учителя. И уже после отплытия Дубара, так как ни в коем случае не хотел бы помешать брату осуществить давнюю мечту. Синдбаду всего-то нужно уговорить Учителя оставить его до вечера в Басре, и подходящий предлог имеется, ведь после несчастного случая мальчик не виделся с родителями Лии. На самом деле, он намеренно пойдёт к скалам. — Помни об обещании достать карту к острову Радости! — Синдбад странно смотрит на Дубара, будто от его следующих слов зависит чья-то жизнь. — Я помню, братишка, — отвечает Дубар, и Синдбад чувствует, как тревожное волнение отступает перед ещё одним доказательством искреннего участия старшего брата. — Зачем тебе, — начал говорить Дубар, но резко замолчал, не мог же он продолжить словами — «если Лии больше нет». — Хочу переговорить с великими мудрецами прошлого, мало ли, может и я поумнею, — улыбается через силу мальчик. Каждой мыслью он стремился к погибшей подруге, и в какую-то из ночей во сне увидел её бледное личико. Девочка махала худенькой ручкой, звала куда-то, а в её печальных глазах застыло выражение удивления, даже разочарования, ведь Синдбад не мог подбежать к ней, как ни старался. Но и она не шла навстречу, будто кто-то или что-то удерживало её в другом мире. Откуда-то Синдбад знал, что на острове Радости не было ни дня, ни ночи, а вместо привычного солнечного диска на небе находился огромный огненный шар. Чем дольше мальчик разглядывал удивительное небо, тем жарче и светлее становилось рядом с ним. Шар приближался, сначала медленно, затем быстрее и, попутно, уменьшался в размерах, а достигнув высоты птичьего полёта, оказался летящим комком ярко-рыжих перьев размерами не крупнее сокола. Синдбад как-то понял, что если не испугается крылатого существа, то под ноги ему упадёт полыхающее вечным пламенем перо… Из вихря тяжёлых мыслей его вырвал хриплый голос старшего брата: — Я вернусь за тобой, братишка! — Дубар на эмоциях трясёт руку Синдбада, и рукопожатие превращается в пытку. — Через пару месяцев, самое большее — год. Стану известным на Востоке мореходом. Когда моё слово будет иметь вес среди искателей приключений из порта Пульсар, я уговорю капитана Эйдана* взять тебя к нам. — Если раньше тебя не выгонят за обжорство, — шутит Синдбад, чтобы не разрыдаться. Кто знает, вернётся ли старший брат, ведь проклятое море опять штормит. — Не дури тут без меня и во всём слушайся Учителя! — Дубар пропускает мимо ушей колкости Синдбада, это — верный признак, что подозревает в очередном сумасбродстве. Младшему брату всё сложнее смотреть старшему в глаза. Будущему искателю приключений давно пора, но тревожное предчувствие не отпускает его в порт. Наконец Дубар решается заговорить о своих догадках: — Не ищи тех хулиганов, — просит он и, приглушая голос, добавляет: — Виновного нет в Басре, я узнавал. Синдбад согласно кивает головой. Сегодня он соврал брату в первый раз…

**

… Сколько времени достаточно, чтобы залечить душевную рану? Месяц? Год? Шесть лет? В детстве Синдбад верил, что в бездонной пропасти Аравийского моря живёт громадный ненасытный зверь, с удовлетворённым урчанием затягивающий на глубину неосторожно коснувшихся ногами его белой пенной гривы. Он даже знал имя — Хадиса*, и предчувствовал, что чудище ждёт их новой встречи. То, что он ощущал в сердце, пока находился на скалистом берегу Басры, было скорее суеверным страхом, чем инстинктом: давно не дитя, но пред морскими волнами, готовыми захлеснуть всё, что преграждает им ход, стоит растерянный, словно ещё мал телом и слаб душой. Что за страшная игра воображения призывала его на то самое место, воссоздавая в памяти одни и те же картинки и звуки, не оставляя никакой надежды забыть о погибшей здесь девочке?! Те же брызги зеленоватых волн. Издевательский смех хулиганов. Крик его возлюбленной. Одинокий всплеск. Он больше никогда не увидит Лию. В ушах Синдбада постоянно звучит шум ненавистного моря. С размаху в дикой злобе юноша прыгает с той самой скалы, с которой сорвалась она. Пока у него есть силы, он будет плыть, доплывёт до Басры, донырнёт до самого логова Хадисы, ведь утонуть в море ему не удается уже который раз. Земля далеко позади. Юноша понемногу выдыхается, холодная вода гасит его ярость и грести руками против течения становится лень. Он закрывает глаза и улыбается, понимая, что вернуться назад обычных человеческих сил не хватит. Судя по чёрной туче на горизонте, в скором времени у берегов Басры разыграется шторм. Для другого пловца это — поражение, приговор, погибель, но только не для него. Синдбад прислушивается. Ему кажется, или он слышит мелодичный женский голос среди волн? — Хадиса Хадасара, Хадиса Хадасара! — шепчет незнакомка, и неизвестно откуда взявшийся подводный вихрь выталкивает Синдбада на поверхность. Всё, что ему остаётся, это — лежать на спине и ждать, когда свирепая стихия заботливо подтолкнет его поближе к побережью. Есть время подумать о том, почему у него есть это время: «Кто та женская сущность, что раз за разом укрощает ради меня морское чудище? Почему ей не все равно: утону я или выплыву?» — Синдбад так и не находит объяснения своим наблюдениям. О прибрежные камни волны бьются с утроенной силой. Против воли они возвращают его обратно... Басру накрывает тьма. Море, клубясь и пенясь, взлетает высокими валами и рвется к небу, где молнии бороздят мрачный свод. Похоже, Хадиса сердится, что Синдбад — в безопасной гавани, и вытягивает мутные зеленоватые лапы на берег, выплёвывая шипящую пену. Но ничего, они скоро встретятся: пятнадцатилетний Синдбад принял решение покинуть Школу магии, завтра его первый день в качестве юнги в команде самого знаменитого корабля из порта Пульсар …