МЕЧ, КАРАЮЩИЙ ТЁМНЫХ ТВАРЕЙ

*I*

Окно было затянуто длинной тряпицей, чтобы в дом из белой глины не проникал полуденный зной. На сквозняке ткань колыхалась, и мимо неё солнечные блики перепрыгивали с потрескавшихся стен на дощатый пол. Хозяин дома, уходя на рассвете — вероятно, на поиски хоть какой-нибудь работы в басрийском порту, — позабыл закрыть скрипучую дверь на щеколду. Он не оставил света не из бережливости, а из бедности: масло в медной лампе было на исходе, и он дорожил каждой каплей. На истёртой циновке лежал человек, которому в иных обстоятельствах не довелось бы ночевать в столь скромной обители. Принц Ронгар — наследник Болханна, привыкший к пуховым перинам и шёлковым простыням, теперь был укрыт латаной и перелатанной шерстяной накидкой, прежний цвет и узор которой невозможно было узнать. Комната, что стала его пристанищем, была маленькая, с невысоким потолком; в одном углу стоял большой глиняный кувшин с водой, в другом — стол. Деревянное блюдо с вчерашними лепёшками находилось на полу на расстоянии вытянутой руки. Но даже если бы принцу сегодня грозила смерть от голода, а не от ран, он не смог бы проглотить такую жёсткую пищу. Больной дышал с трудом: каждое движение грудной клетки отзывалось острой болью. Горло сушило и пекло; там, где был язык, осталась рваная рана, жар воспаления поднимался к нёбу. Иногда кровь подступала солоноватым вкусом. Иногда — гнойная горечь. Сегодня он ощущал привкус железа, хотя ничего не пил и не ел с утра. Хозяин дома ускользнул по-тихому, перед уходом прихватив последний рубин. После пробуждения, заметив пустоту на рукаве туники, что служила ему подушкой, Ронгар подумал, что Мустафа решил продать драгоценность, чтобы купить необходимое — масло для лампы, или бумагу и чернила. Это был их способ общаться: принц писал ответы на вопросы своего благодетеля. Вопросов было много, писчие принадлежности стоили дорого, а сил в руке держать кисть — мало. Проходили часы, а Мустафы всё не было. Ронгар заворочался, и от этого простого движения глаза его вновь затуманились болью. Он был наследником Болханна, воином, голосом своего народа, а теперь — никому не нужен. Даже случайному спасителю, морскому бродяге, что подобрал его бесчувственного на берегу в Боллхане, он стал обузой. Темнокожий мужчина повернул голову — взгляд упал на кривую саблю, оставленную на крючке у двери. Он понял, что в таком состоянии ему до неё не добраться. Оставался вариант — кожаный наплечник, висящий на спинке стула. В нём — шесть коротких ножей. Лезвия, какими он владел с детства и которые могли бы помочь ему … покончить со всем. Он попытался сдвинуться — тщетно. Лишь накидка сползла с плеч, обнажив грудь, покрытую синяками — то были следы тюремного «гостеприимства» Али-Рашида, памятные знаки чужой жестокости. Сломанные рёбра кололи изнутри при каждом вдохе. Но это было ничто по сравнению с раной во рту, которая не давала забыть: теперь он — пустое место. Его лишили голоса, чтобы он не вернулся за тем, что его по праву. Но Ронгар был упрям. Через боль он добрался до стула, в изнеможении ухватился рукой за ножку, словно за уступ скалы, и поддел свисающий ремень. Рывок — и наплечник упал рядом тяжёлым шлепком. Принц подтянул его к себе, раскрыл пальцами, которые отказывались служить. Он не выбирал: просто вытащил нож, что оказалась ближе всех. Зажав маленькое лезвие в ладони, он пополз обратно, медленно дыша сквозь зубы, боясь, что силы покинут его раньше, чем он доведёт задуманное до конца. Когда старался улечься боком на циновке, то услышал шаги на крыльце дома. Мустафа толкнул дверь плечом, не задумываясь, как делает человек, у которого был длинный день. Лицо у него было мрачное, правая рука до локтя обожжена и болела, а глаза — пустые, словно он на прогулке в городе оставил часть себя. Моряк закрыл за собой дверь, обернулся и удивился: больной слез с циновки, наплечник, который должен был висеть на стуле, почему-то валяется на полу и из него торчат рукояти только пяти ножей. — Что это ты… удумал? — произнёс Мустафа хрипло. Подошёл ближе, присел на корточки, заглянул Ронгару в глаза. Понял. Опустился на колени рядом. — Вот бестолочь… — в сердцах прошептал Мустафа и перехватил руку Ронгара чуть выше локтя, как хватают друга, которого вытаскивают из пропасти. Он буквально выдрал из его пальцев метательный нож размером с ладонь. — Значит, ты всё решил, да? Пока меня нет — прямиком на тот свет! — в гневе моряк повысил голос и стукнул кулаком об пол. — Я, между прочим, полгорода обежал, чтобы найти для тебя целительницу. Он вытащил из-за пазухи глиняный сосуд, запечатанный воском, и тряхнул им перед лицом принца. — Смотри! Принёс обещанное лекарство! Вот какой я — молодец! Друга в беде не бросаю, — обида захлестнула его. — А ты решил сдаться?! Ронгар отвёл взгляд. — Отказываешься отвечать— и хорошо. Хотя бы спорить не будешь. Мустафа поддел ногтем восковую печать и рывком сорвал её. — Не упрямься. Пей. Принц попытался отвернуться, но Мустафа схватил его пониже затылка. — Я тебе всё равно помогу. А после, — он выдохнул, — сам решай, что будешь делать. Хоть бросься с городской стены, если на то твоя воля… Он поднёс сосуд к губам больного, наклонил — прозрачная жидкость потекла в рот. Ронгар дёрнулся, но Мустафа не отпустил. — Терпи. Знаю, что не вода из оазиса. Ну, прости… прости, — приговаривал он.— Тебе надо выпить до капли. Я что — зря в раскалённых углях рылся? Глаза принца наполнились слезами. «Мучитель» встряхнул бутылочку, понюхал — запаха не было. — Мерзкое на вкус? — Мустафа расспрашивал, почему Ронгар плачет. — Я сильно схватил? Давлю, да? Принц, казалось, хотел что-то пояснить, но получилось болезненное хрипение. Тогда Мустафа подтянул его к циновке, уложил на спину, накрыл накидкой, заправил край — так заботливо, словно укрывал болеющего ребёнка. — Слушай меня, — он ткнул пальцем в плечо Ронгара. — Немой — не значит бесполезный. Зелье своё дело сделает, и ты снова будешь лучшим метателем ножей на Востоке. А если опять потянешься к ним, чтобы самоубиться, то я их, — он повертел головой, обдумывая угрозу пострашнее. — За окно выкину! Понял? Ронгар движением век подтвердил, что не сомневается, что морской бродяга выполнит обещание. Мустафа устроился рядом, прямо на циновке, прислонившись спиной к стене. Глаза он прикрыл, будто собирался дремать, однако по чуть напряжённому дыханию было ясно: не спит, а стережёт сон товарища. Принц же, измождённый болью, провалился в кошмар, ведь сразу очутился во мраке… Ему чудилось, что он находится в огромной пещере. У каменных стен, напротив друг друга, были прикованы двое: женщина с волосами цвета пепла и мужчина — темнокожий, могучего телосложения, с глазами цвета пожухлой травы. Серебряной цепью они были опутаны, словно два зверька, что угодили в одни и те же силки. Из глубины горы над ними разнёсся хриплый мужской голос: — Плач, плач, Шакррам, — требовал хозяин пещеры. — Не получу твоих слёз — не быть твоей сестре свободной! Плач, демон, ибо тебе не разорвать моих оков! Пленник плакать не собирался. И по цепи, сковывающей их обоих, в наказание за его гордость и упрямство, побежали змейкой древние заклинания. Вспышки молний. Запах палёной плоти. Женщина вскрикнула. Пленник рванулся вперёд… А Ронгар… распахнул глаза. Его грудь будто раскололась пополам; дыхание вырывалось рваными рывками. Ещё миг — и он бы поклялся, что увиденное не было сном, настолько ощутимой была боль в сердце и горячими слёзы, что катились по щекам. Зато привкуса крови он не ощущал. Ронгар сначала приподнялся на циновке, затем встал на ноги. Мир вокруг него качнулся, но уверенно вернулся на место. Тогда он наклонился и поднял с пола свой кожаный наплечник. Завёл ремни за спину, привычно затянул их на груди… и лишь потом заметил, что его кожа — гладкая. Ни синяков, ни распухших пятен, ни рубцов от ударов хлыста. Тело его было таким же крепким и подтянутым, каким он помнил его до темницы. Затем принц вдохнул и выдохнул — свободно, без колющей муки. Он был полон сил. Принц посмотрел на спящего Мустафу, который, не осознавая этого, свалился от переживаний и усталости. Спокойное выражение его лица не вязалось с его грубоватой манерой говорить и бросаться в драку по пустякам. Ронгар присел рядом на циновку, стараясь не разбудить спящего, готовый подхватить его, если тот вдруг начнёт клониться вперёд. После всего, что выпало ему пережить — плен, пытки, отчаянный побег, изнурительная неделя в трюме торгового судна, бессилие и мучения — принц был уверен: если бы не этот удивительно верный и неунывающий человек, он не сидел бы сейчас на свободе и в здравии. Отныне что бы ни ждало их впереди, Мустафа навсегда останется его лучшим другом.

*II*

Гарем окутывала мрачная тишина, и служанки, пришедшие убрать испорченные напитки и остатки сладостей, могли отчётливо слышать каждое слово, произнесённое между юным принцем и его высокочтимым Учителем. — Скажите, мой принц, что вы знаете о новом лекаре? — осторожно спросил Дим-Дим. — Адмир не из Багдада, но, как и вы, образованный человек. — Вздор! Что ещё? Мальчик смутился, как смущается тот, который сам не уверен, правда ли то, что ему удалось случайно подслушать. — Он лично рассказывал о своих обширных знаниях отцу… И то, что его родных погубила болезнь, вызванная магией. Он отправился в странствия, чтобы собрать сведения о способах противодействия тёмным силам, и отыскал рецепт снадобья. Стражники схватили его посреди рынка, когда он раздавал прохожим своё удивительное лекарство за гроши, и привели во дворец. Маме лекарство сначала помогло, и отец наградил его как лекаря-первооткрывателя. Но неделю назад её болезнь вернулась… Ближе к концу истории принц чаще поглядывал на двери покоев матери, надеясь и одновременно боясь, что те распахнуться, и отец выйдет с новостями, какие не то, что мальчика, а мужчину застали бы врасплох. Дим-Дим, казалось, прочитал его мысли. — Завтра она будет слабее сегодняшнего. Силы госпожи убывают с каждым днем. — Но вы же самый сильный маг! Неужели не можете спасти одного человека? — вскрикнул Касиб, сдерживая слёзы. В его словах была такая детская, безоглядная вера в чудеса, что старик невольно отвернулся. — Она скоро будет там, где уже не нуждаются в помощи, — грустно произнёс Дим-Дим. — Тсс… мой дорогой, слышишь? Твой отец зовёт тебя. Значит, госпожа просыпается. Касиб стремглав бросился в покои матери, а Учитель остался стоять посреди комнаты для визитов, задумчиво хмуря брови. Он не сомневался: госпожу Багдада постиг не недуг — её травили ядом столь редким и ценным, что отправителем мог быть только искуснейший знаток зелий, или… Сильный маг. Поэтому Дим-Дим колебался — рассказать ли о подозрениях калифу или позволить событиям идти своим чередом. Бесспорно, жену калифа настигло её роковое мгновение ровно тогда, когда корабль капитана Синдбада с подарками в честь дня совершеннолетия Мэйв, арии Хадасары, был на полпути к магическому шторму, пробуждённому яростью Брин, младшей дочери Турока. В такие совпадения белый маг не верил: кто-то хитрый незримо стягивал нити трагических событий в узлы вокруг царственных семей Востока. И если это был Турок, то Адмир — его приспешник, а судьба безвинной женщины станет звеном в цепи грядущих бедствий.

*III*

— Я вернулся! — произнёс Дим-Дим, явившись перед женой, сидящей в кресле у очага. На сей раз белый маг был не странником, ищущим приюта в её объятиях, а вестником беды, ворвавшимся в дом. Кейпра оторвалась от шитья, над которым трудилась. Дим-Дим взглянул на легчайшую ткань в её руках: к своей накидке она добавила голубые сапфиры, похожие на брызги Аравийского моря, упавшие на тёмно-синий шёлк. — Раса Хадасара, муж мой, — произнесла ведьма с мягкой улыбкой. — Я не ждала тебя прежде, чем тени уходящего солнца поползут по мраморным залам дворца… — Я спешу, жена моя, — нетерпеливо перебил он её. — Двадцать лет я мог позволить себе быть медлительным, зная, что под моим присмотром растёт и учится герой Великого пророчества, а в моём доме находится сокровище, которому нет цены. Но сейчас мне не осталось времени ни на один лишний вдох. Пока Синдбад проходит испытание на острове Рассвета, пока Дубар ищет средства на корабль и команду, чтобы отправиться на его поиски, я сам обязан вступиться за семью калифа Багдада. На этот раз, верю, Имра смилостивится и отдаст исцеляющее зелье… Кейпра отложила шитьё на стол и посмотрела туда, куда её муж устремил искрящийся взгляд. На древний алтарь, согревающий своим пламенем их дом. — Я должен получить его, — вдохновенно продолжил Дим-Дим. — Ради спасения жизни достойной жены и матери, ради той, чьё благополучие важно для будущего развития белой магии в Багдаде! Кейпра всё ещё молчала, и это молчание было сродни признанию. — Что-то случилось? — растерялся белый маг. — Где оно? — он безуспешно пытался разглядеть сосуд в языках магического пламени. — Где слёзы Первого принца демонов? — Зелья больше нет у меня. Белый маг застыл, вдруг ощутивший, что твердь под ним — лишь зыбучий песок. — Что значит — «нет»? — Сегодня утром купить у меня лекарство от ран вознамерился некий моряк. Мустафа, что родом с острова Болханн. Он сказал, что его друг тяжело болен, и я, сама не ведаю почему, предложила ему пройти испытание. Я показала ему алтарь. Да, это я открыла ему Врата в Хадасару. Но он сам вошёл и вышел — с зельем в руках. Дим-Дим провёл дрожащей рукой по лбу — жест такого отчаяния, почувствовать которое он и сам от себя не ожидал. — Это была единственная возможность помочь семье калифа… Как ты могла быть столь беспечной? Отдать такую драгоценность кому попало? — белый маг отказывался верить в случившееся. — Так решила Имра, — сказала Кейпра спокойно. — Я лишь проводник и свидетельница её воли. — Имра? — прошептал Дим-Дим с горькой усмешкой. — Имра спит со времён создания острова Радости. — Ты не прав, она проснулась, чтобы принять дар исцеления от Турока, — возразила Кейпра. — Тогда я помогла родиться его младшей дочери, малышке Брин, что сейчас известна в мире, как Нирб-ис-Шат. Ныне второй шанс был дарован Ронгару, принцу Боллхана. Зелье никогда не принадлежало мне или тебе, и не обязательно досталось бы Синдбаду, как ты предполагал. Поскольку семья принца Ронгара хранит меч Имры, она захотела спасти верного слугу и орудием своим избрала его добросердечного соотечественника. Не злись на меня. Никто из смертных не в силах воспрепятствовать её замыслу. — Ты хотя бы могла сказать мне сразу, почему в очаге зажёгся огонь, — прошептал он, — и я не дал бы ложной надежды другу. Теперь калиф подумает, что я набивал себе цену, а когда пришло время отвечать за свои слова, то оказался бесполезен… — Сегодня утром я предупредила тебя о буре бурь, — Кейпра выпрямилась. — Что ж… к вечеру ветер крепчает. Тебе на время следует покинуть Багдад, — серьёзно добавила она. — Я покину и Басру, если понадобится! — раздражённо заявил Дим-Дим. — Как тебе будет угодно, муж мой. Я лишь надеюсь, что сегодня ты останешься со мной. — Если жена калифа умрёт до заката, мне будет не до семейного вечера, — бросил он, повернувшись к выходу. — Мне правда очень жаль. Мои соболезнования калифу, — покачала головой Кейпра. — Я должен идти, — произнёс белый маг. — Пусть Вечные нас рассудят. Кейпра приблизилась к нему со спины и, не касаясь, подняла руку на уровне его сердца — так она благословляла в добрый путь того, кого любила, но не могла удержать. — Постарайся вернуться вовремя. Пока ужин не остыл, — в её словах были тревога, нежность и желание вновь быть с ним рядом. Особенно теперь, когда Великое пророчество наконец начинало сбываться. Вместо ответа Дим-Дим ударил посохом об пол — и исчез.

*IV*

Роскошная опочивальня госпожи Багдада была превращена Адмиром, из-за невежества её служанок, в какое-то подобие кладовки для трав. Огарок свечи освещал пространство дрожащими отсветами, а от пучков благовоний, развешанных у изголовья кровати, распространялся удушливый аромат. Всякий знающий лекарь тотчас понял бы: здесь делали видимость, что боролись за жизнь больной, в праздном бездействии проигрывая смерти её дни, а теперь — и часы. — Моя дорогая, очнись же! — калиф потряс ледяную руку жены, заглядывая в её помутневшие глаза. — Лекарь, сделай что-нибудь… хоть что-нибудь! — О, повелитель, — ответил Адмир, покорно склоняясь, умело пряча хищный блеск в глазах. — Её недуг порождён чёрной завистью к вашему семейному счастью. Именно колдовство прямо сейчас убивает госпожу. Я же сделал всё, на что способен смертный. Каждое слово Адмира направляло гнев и страх калифа Багдада туда, куда требовал план Турока. — Довольно мне слушать сказки о бессилии перед магией! — громогласно заявил калиф. — Я — владыка Багдада, и меч мой — не из соломы! Тот, кто подскажет, как побороть злые чары, получит от меня всё, что пожелает! Этот всплеск ярости был именно тем, к чему стремился Адмир. Он поспешил подлить масла в огонь. — Когда я лечил на улицах Багдада, слышал людские толки, что ваша сестра, гария Хадасары, указом изгнала всех магов с подвластных ей земель. И с той поры на её острове царит благодать. Она готовится праздновать совершеннолетие дочери, а вы, по доброте приютив у трона изгнанника, — горько мне говорить это, — вот-вот потеряете госпожу своего сердца. Адмир отвернулся, как бы не в силах удержать готовую сорваться с ресницы слезу. В действительности же им двигали нетерпение и досада. По его расчётам, на этих словах, произнесённых им с надрывом, больная уже должна была избавить его от необходимости продолжать представление. Калиф бессильно опустил голову. Ибо, по мнению Адмира, пребывание магов в Багдаде и их права следовало ограничить, сам же повелитель по привычке ждал совета Дим-Дима, который десятилетиями служил его дому своей мудростью. — Эй, кто-нибудь, — позвал калиф. — Идите в комнату принца. Вероятнее, в этот час… — он в раздражении указал на тяжёлые ткани, закрывавшие окна, так что в опочивальне без пламени свечи стояла бы кромешная тьма. — Снимите же эти тряпки! Даже мне здесь нечем дышать! — на миг он усомнился в методах лекаря, но затем, взяв себя в руки, продолжил: — Главный визирь непременно должен быть у принца. Позовите его. Только он может направить мою волю. Служанка поклонилась калифу и шагнула к двери, чтобы выполнить поручение. Внезапно рука умирающей сжала ладонь мужа и притянула его к себе, и он, дрогнувший от неожиданности, остановил служанку коротким приказом: — Постой! Обращаясь к жене, калиф ласково спросил: — Что желаешь, свет очей моих? — Позови… Касиба, — прошептала госпожа из последних сил. После такого усилия, её блуждающий взор погас, как задутая свеча. Над её мертвым телом сидел скорчившись мужчина, и скорбь его нарастала подобно буре, что сначала ломает ветви деревьев, а вскоре вырывает их с корнем. — Немедленно приведи ко мне белого мага! — рявкнул калиф. — Пусть друг найдёт для меня слова утешения, ибо твердь разверзлась под моими ногами и я более не вижу правильного пути. Адмир, которого калиф в час скорби назначил правой рукой, решил использовать обретённый титул для мести. Он крикнул стражам — простые, незамысловатые люди, таких легко подчинить, — и в словах его было больше яда, чем в зубах змеи: — Схватите и заприте в тюрьме мерзкого старика! Он расстроил повелителя! Тем временем, услышав топот ног в коридоре и горестные возгласы слуг, Дим-Дим догадался о причине суматохи. Скрепя сердце, оставив спящего Касиба в его покоях, тяжело опираясь на посох, он направился в главный зал. Он пошёл туда — не ради себя, но ради того, от чьей стойкости зависела судьба Багдада; ибо повелитель не имел права долго предаваться горю. У широкой лестницы, ведущей вниз, к дивану, где калиф принимал послов и все важные решения, дорогу ему преградили двое стражников и сам Адмир. — Визирь, — произнёс тот, — повелитель желает услышать твои оправдания… но сначала ты ответь мне: почему магией не пожелал спасти жизнь госпожи?! В словах его не было ни уважения, ни правды, а на лицах воинов застыло то выражение, какое бывает, когда собираются хватать без лишних вопросов. Дим-Дим понял: это — не приглашение, а западня. — С каких пор какой-то слуга осмеливается угрожать раса гару, чтящему Тэнат? — произнёс Учитель и стукнул концом посоха по ступени, на которой стоял. Дворец содрогнулся: задрожали колонны, с потолка посыпалась лепнина, по ступеням побежали трещины прямо под ноги Адмиру. Прежде чем тот успел понять, что происходит, мрамор раскололся шире, провалился один пролет лестницы, затем другой. Стражники попытались схватиться за перила, но те выскользнули из их рук. Вся лестница пришла в хаотичное движение и рухнула, увлекая за собой троих — нового визиря и его помощников. От главного прохода остались пылящиеся руины. Не теряя достоинства, Дим-Дим спустился к проигравшим по боковой лестнице. Стражи валялись без сознания, но Адмир, изрыгая проклятия на голову белого мага, довольно быстро поднялся: личина демона из Ядовитых пустошей не знала боли, а кости — хрупкости. Белый маг взглянул на врага пристально, как если бы хотел вытянуть из его чёрного сердца на свет тайные намерения. Затем, неторопливо, как двигался до этого, вышел через парадные ворота дворца, и будто растаял посреди апельсиновой аллеи.

*V*

На окраине Багдада, утопая в розовых кустах, стояло одноэтажное длинное каменное здание. Это была Школа магии — единственная на всем Ближнем Востоке. Узкие окна находились почти под крышей, а деревянные ворота были оббиты бронзовыми пластинами. Куда только смотрели чиновники калифа, когда-то подписавшие разрешение на строительство, если сиротский дом походил на укреплённую казарму. Перед воротами собралась толпа горожан, шепотом обсуждавших: внутри оставались ученики, но кто именно, и сколько их — никто не знал. Несомненно, среди них не было прославленного капитана Синдбада и могучего Дубара, иначе стража не осмелилась бы так беспечно угрожать их старому учителю. С вечера весь город ходил под гнётом двух горестных вестей: умерла любимая жена повелителя, а главный визирь лишился его доверия. — Именем калифа Багдада и визиря Адмира! Дарованное ранее визирю Дим-Диму здание Школы и все земли при ней — отныне конфискуются в казну! — провозгласил багдадский глашатай. Тотчас к воротам Школы строевым шагом приблизился отряд из десяти вооружённых стражников и их главный. Он знал, что внутри живут дети, но не знал их возраста, магической силы или числа. Не желая тратить время на догадки, военачальник приказал: — Ломать! Пять человек взяли бревно из платана. Усиленный железными обручами таран ударил в ворота. Доски затрещали, щепки полетели в стороны, бронзовые пластины звякнули, но, даже под мощью такой плотной древесины и задействованных в атаке воинов, ворота почему-то не поддавались. Всё оттого, что с их внутренней стороны, Мехмет, самый старший из оставшихся в Школе учеников, удерживал их целостность силой мысли. Каждая попытка пробиться внутрь ощущалась им словно удар молотка, вбивающего гвоздь в ветвь гранатового дерева, распустившегося в глубинах его разума. Что бы или кто бы ни бушевал там, за воротами, привычный ему мир в этих стенах, пока он способен стоять на ногах, останется неприкосновенным. За его спиной — учебная комната, общая спальня учеников и кухня, а все проходы между ними были перегорожены шкафами и кроватями. В центре здания собран весь хлам Школы магии — связки книг, ящики и коробки. В коробках лежали колбы, сосуды, кристаллы и прочие странные вещи, что хранились здесь годами и не выбрасывались, потому что их точное назначение оставалось неизвестным даже старожилам школы. Этот заслон соорудили четверо сорванцов, что в отсутствие Учителя вообразили себя хранителями цитадели магии. — Если бы Дубар был здесь… — сокрушался Медар. — Почему Учитель не слышит наш зов о помощи? — допытывался Шираз. — Моя вина, я мог напутать с заклинанием призыва, — развёл руками Зурах. — Я попробую ещё раз. — Помоги отвлечь стражу, — попросил Улех. Прирученный им крысёнок заметался по помещению от стенки к стенке, с писком и визгом, будто призывая старших братьев, живущих в амбарах и складах неподалёку, присоединиться к борьбе за будущее белой магии. Осаждённые этого не видели, но, как по команде, из щелей между досками, из-под крылечек соседних построек выглянули серые морды. Десяток–два наглых крыс — неприятность для округи, но и обыденность. Вдруг хищники рванули к воротам Школы магии, словно ещё один атакующий отряд, только целью их были кожаные сапоги мужчин, которые там толпились — и воинов, и зевак. Горожане отпрянули: кто завизжал, кто затопал ногами. Стражники, державшие таран, временно отступили, когда зверьки впились им в щиколотки. Пятеро, которые до нашествия грызунов наблюдали за происходящим с саблями наперевес, успевали лишь замахиваться оружием, пока крысы с азартом скакали у них между ног. — Ну, всё. Хватит упорствовать! Выходите… Ради милости… Адмир меня с живого шкуру снимет… — военачальник кричал уже не так яростно, а скорее размышлял вслух о своей судьбе. Когда очередной удар тарана врезался в ворота, Мехмет качнулся — но устоял. — Мехмет, — прозвучал за его спиной спокойный голос. — Опусти руки. Сегодня для защиты белой магии в Багдаде ты сделал больше, чем кто-либо. Юноша обернулся. За ним стоял Дим-Дим — в его руках был… секач для подрезания кустов. Появление это было столь же естественным и неожиданным, как раскат грома перед вспышкой молнии. — Учитель! — воскликнул Мехмет, не удивившись его спокойствию в разгар осады. В конце концов, копание в саду и уход за растениями помогали магу, чтящему Тэнат, копить силу. — У стражей есть указ — выдворить нас из нашего дома… — Я знаю, — прервал старик, положив руку ему на плечо. — Моей магии более не рады в Багдаде. Ветра Шата унесли прежние времена и мою с калифом дружбу, как опавшие лепестки. Он прошёлся по учебной комнате, ведя ладонью по стенам, запоминая на ощупь каждый камень. Здесь он передал свои знания двум поколениям; эти половицы знали вес его шагов так же, как он ощущал малейшие колебания земли. — Мы оставим наш дом? — робко спросил Улех, прижимая к себе крысёнка, взъерошенного от шума. Дим-Дим подошёл к ученикам, дотронулся до каждого — к кому за плечо, кому к щеке, кому к макушке. Прощался и благословлял одновременно. — Да, — улыбнулся Дим-Дим. — Вас ждёт Басра — город торговцев, сказителей и хитрецов. Там вы будете полезны одному человеку, который сам того не зная, ждёт помощи. — О, нет! Вы отправляете нас к Фарузу? — простонал Мехмет, прикрыв лицо ладонью. — Ага, — кивнул учитель. — Отныне он — ваш наставник и кормилец. И, возможно… — он улыбнулся краешком губ. — …тот, кто взорвёт половину Басры, если вы за ним не присмотрите. Он рассмеялся, и на мгновение перед учениками предстал старый плут, который, как гласили школьные истории времён юности Синдбада, однажды на глазах любимого ученика исчез в медной лампе. И тут же таран пробил створки ворот. Но, ворвавшись внутрь, стражники увидели комнату, в которой не было ни души. На полу в беспорядке громоздилось разное старьё и кружили занесённые сквозняком... лепестки роз.

*VI*

В Басре, неподалёку от знаменитого на весь Восток базара ковров, рядом с не менее известным домом из белой глины — тем самым, возле которого то и дело появляются люди, пропавшие в иных местах, возникли, будто упали с неба или выскочили из-под земли, пятеро детей разного роста и возраста, одетые в лохмотья, какие едва ли можно было назвать повседневным нарядом ученика багдадской Школы Магии. Явились они с таким грохотом, словно их привезли на колеснице, запряжённой слонами, а не забросили взмахом ладони в магический переход между Багдадом и Басрой. Просто хозяину дома не повезло выложить своё крыльцо прямо над древним гарийским разломом. Услышав шум за входной дверью, Фаруз просиял: с подобным размахом обычно приходил Дубар. Он поспешил открыть дверь, пока тот снова не снёс её с петель, ведь защитный механизм от нежданных гостей существовал только на папирусе и требовал существенной доработки. Но на пороге, к его удивлению, стояли вовсе не Дубар и Синдбад, и даже не стражники эмира Басры, а чьи-то дети, вполне подходящего возраста для поступления к нему в подмастерья. Они должно быть ошиблись крыльцом, потому что он, как ни старался, но желающие у него учиться, до конца урока не задерживались. Мальчишки стояли тесной стайкой, глядя на его испачканное чернилами лицо и распахнутую дверь с такой надеждой, с какой голодные котята смотрят на корзину с сушёной рыбой. А ещё — судя по вздрагивающим усикам — в закрома его дома стремился попасть серый пушистый зверёк, что копошился на плече самого младшего ребёнка. Однако увиденное не лишило Фаруза ни дара речи, ни её едкого оттенка. — Маленькие незнакомцы, почему бы вам не поиграть в замечательную игру «Подбрось крысу в дом соседа»? А я, между прочим, занят важнейшим изобретением, цель которого в том, чтобы люди обходили мой дом стороной… К его неудовольствию дети решили представиться. — Я — Мехмет, — Я — Зурах, — Я — Медар, — Я — Шиваз, — Я — Улех. — Мы — ученики величайшего белого мага Дим-Дима! — закончили они хором, будто маленькие послы большого бедствия. Фаруз скривился. Похоже, Учитель снова сыграл свою любимую шутку — подбросил этих детей под его присмотр и защиту. Разве он уже не присматривает за Дубаром и Синдбадом? — А это мой лучший друг — Хищная Морда, — добавил тот, кто назвал себя Улехом, гладя крысёнка по спинке. — Его можно поселить в подвале. У вас же есть подвал? — Подождите, подождите… вы же не собираетесь все вместе гостить у меня? — в глазах Фаруза появилась паника, куда сильнее той, что была у него в первый раз, когда он пересел с верблюда на лошадь и едва не оказался в канаве. — Учитель сказал, что почтенный Фаруз позаботится о нас, — дружно ответили маленькие путешественники. — Ладно, ладно… — учёный поднял руки, словно сдавался. — Но от каждого из вас должна быть какая-то польза. Ты, — он указал на юношу с длинными светлыми кудрями и синими глазами, обрамлёнными густыми ресницами. — Что ты можешь? Вместо ответа Зурах взмахнул рукой — и рядом с крыльцом возник ящик, доверху набитый стеклянными колбами. — Интересно, — протянул Фаруз, приподнимая бровь. — Очень похожие на те, какие я использовал в опытах ещё в Школе… — Это они и есть, — пояснил юноша. — Я перенёс их через разлом. — Допустим, — хмыкнул Фаруз. — А ещё что перенести можешь? — Да хоть всю Школу. По камешку. — Умение перемещать предметы, — произнёс Фаруз, задумчиво косясь на мальчишку. — Ладно, идём дальше. А ты? — он перевёл взгляд на Улеха. — Чем заплатишь за то, что твой друг поселится в моём подвале? — Ну… — ответил Улех. — Могу твёрдо обещать, что его братья и сестры отныне будут обходить этот дом стороной. . — Звучит, как скрытая угроза, а не как честный договор, — усмехнулся Фаруз. — Чему же ещё успел научить вас мудрейший Дим-Дим? — Спасибо за потраченное время, — холодно сказал Мехмет. — Мы уйдём. Сами справимся. — Сами… — протянул Фаруз, разглядывая их по очереди. — Прекрасный план. Полжизни я тоже справлялся сам. Но когда рядом оказались Синдбад и Дубар, я понял, что человек, у которого есть товарищи, может свершить деяния, о каких одиночка и мечтать бы не посмел. Видимо, пришло время подкрепить эту мудрость делом. Заходите. Будьте как дома. А завтра… — он звякнул кошелём на поясе. — Завтра я куплю вам другой дом. Учитель хорошо меня знает: я не дам пропасть юным дарованиям…

*VII*

Багдадцы в страхе и изумлении наблюдали, как среди двора, где благоухали розовые кусты, возник седой старик в белом одеянии. Он, потрясая посохом, бормотал какую-то несуразица: — Твердь земная, твердь вечная, чьи сыновья — скалы, чьи дочери — пустыни… Как берёшь всё сущее — возьми и то, что создано этими руками. Разломи мечи, иссуши древо, разверзи камень. Да будет очищена моя земля прежде срока. Но не дай тьме восстать на моём пороге... В это время внутри Школы магии, стражники метались в поисках учеников. Ещё миг назад — до того как таран выбил ворота — за её стенами явственно слышались голоса и даже смех. Теперь детей в комнатах не было, а шкафы и ящики, которыми они преграждали им подступы, стояли пустыми, как если бы крысы сожрали их содержимое до последнего свитка. Возмущение белого мага на тех, кто ворвался в его владения без приглашения, дрожью прокатилось по зданию, и всё живое и рукотворное стало стареть во много крат быстрее, чем было задумано Вечными. По кирпичам поползли трещины, на белой глине проступили выцветшие пятна, словно солнце жгло их сотни дней подряд. Стены осели, как старцы, согнувшиеся под бременем прожитых лет. Штукатурка отходила целыми пластами и падала на пол. Шкафы, сундуки, полки — всё деревянное — трескалось и рассыхалось. Занавеси на окнах, из-за появившихся прямо на глазах стражников прорех, напоминали паутину, которая, распадаясь на разноцветные нити, осыпалась трухой. Металл поддался магии Тэнат, хоть и медленнее, чем древесина. Бронзовые накладки на вратах покрылись матово-зелёной патиной. Дверные петли раскрошились, крепления отвалились и упали. Розовые кусты, что обрамляли стены здания, увяли за один вдох белого мага. Их листья почернели, словно обкуренные дымом, бутоны облетели, стебли высохли. Гибкие побеги стали ломкими, а яркие лепестки обратились в шелуху, осыпавшуюся к корням. Корни же, лишённые живительной природной силы, погибли на выдохе. Стражники, увидев, как стены идут широкими трещинами сверху донизу, бросились к выходу, — их уже не интересовали ни приказы военачальника, ни цель их вторжения. Когда захватчики выбежали наружу, потолочные балки жалобно затрещали — крыша провалилась внутрь, подняв столб пыли, словно дым погребального костра над полем брани. От Школы магии остались развалины, от сада вокруг неё — пески. Такова дряхлость, доведённая до предела.