МЕЧ, КАРАЮЩИЙ ТЁМНЫХ ТВАРЕЙ

*I*

Правление эмира стало благодатным временем для Басры: несмотря на многолетнюю войну с Багдадом, город ширился и богател. Новые постройки окружили старые, будто под стражу взяли, а их владельцы беззаботно попыхивали кальяном в уличной кофейне, открывшейся напротив дома знаменитой ведьмы. Полвека назад Кейпра выбрала участок земли в спорном с точки зрения удобства проживания месте — подальше от основных дорог и торговой площади. Здесь она искала уединение, чтобы спастись от любопытных соседей, которые не отказывали себе в удовольствии поглазеть на её посетителей или сделать замечание, что хозяйка принимает на ночлег одиноких молодых путников, что противоречило привычной им морали. Но нашла она — способ спасти любимый город от наследия Имры. Вместо алтаря, где когда-то незатухающие языки пламени превращали сталь в магические мечи, травы — в зелья, драгоценности — в артефакты, где маги Востока сжигали тайны и прятали свои надежды, нынче находилась обыкновенная печь. Сложенное из простых камней сооружение занимало четвёртую часть жилища Кейпры и было вместилищем священной золы, а три оставшиеся угла содержали предметы, принадлежащие иным стихиям. Эта печь служила ей домашним очагом, правда, огонь в нём давно угас. Раздуть угли и заодно пробудить магию Имры могло особенное событие или выдающийся человек. Оставалось только дождаться — а сидеть у очага пришлось многие годы! — знака от Вечной, или громкого стука в дверь… «У целительницы дела идут не очень», — подумал Мустафа, когда ударил кулаком по дверному полотну и увидел облачко пыли, разлетающееся в стороны, паутину, а под ногами — сор. «Когда в последний раз сюда приходили?!» — мужчина снова постучал. Раздался долгий протяжный скрип. За распахнутой настежь дверью чернела дыра, какая показалась впечатлительному моряку шире дверного проёма. Переступив с ноги на ногу, Мустафа вошёл в помещение — тесное и не благоустроенное. Его блуждающий в полутьме взгляд замечал всё больше мелочей, какие ему совсем не нравились. «Быть может, обитательницы нет дома, и никого ни о чём не придется просить?» — понадеялся он. Но не угадал. Кейпра, как и любой маг, которому покровительствует Шат, предпочитала думать в темноте и не боялась сквозняков. — Входи, добрая душа, — сказала целительница и взмахом руки зажгла три свечи на столике у двери. По выражению её лица моряк понял, что немолодая женщина оправдывает свою загадочную репутацию. Голос её был как старое вино — тягучий, глубокий, согревающий душу, но оставлявший лёгкое головокружение. Мустафа почувствовал, как опьянён женской уверенностью в себе, словно она знала ответы на вопросы, которые он ещё не задал. Похоже, когда целительница была помоложе, многие мужчины забрасывали якорь в её тёмных глазах, но моряк засомневался, что кто-то из них достигнул дна. — Уважаемая госпожа, меня зовут Мустафа, я был в команде торгового судна из Боллхана.— мужчина поклонился. Несмотря на настороженность, казалось, сквозившую из каждого угла этого дома, по отношению к хозяйке он проявил учтивость и смирение. — Мой друг пострадал в сражении с бесчестными людьми. Добрый человек, такой же бывалый моряк, как и я, посоветовал найти вас и просить о помощи. Потянувшись на стуле, будто избавляясь от полувекового оцепенения конечностей, Кейпра показала ему на очаг. — Там зелье, излечивающее любые раны. Достань его и иди с миром. Мустафа удивился: разговор не был похож на приём у лекарей, с которыми ему приходилось иметь дела за свою наполненную приключения жизнь. На всякий случай он решил внести ясность, сколько готов дать за предложенное ему лекарство. — Уважаемая госпожа, вы не сказали цену, поэтому я, как человек порядочный… Вот, — моряк достал из-за пазухи кроваво-красный рубин величиной с ноготь большого пальца взрослого мужчины. — Этого хватит, чтобы купить зелье? Взгляд Кейпры задержался на рубине дольше, чем следовало бы. Драгоценный камень, безукоризненной чистоты и огранки, был ей знаком. Она невольно выдохнула: не все сокровища Боллхана достались Али-Рашиду, когда тот предательски сверг принца Ронгара. Ведьма поняла, кому понадобилось лекарство и за кого пришёл просить моряк, похожий одновременно на пирата, бродяжку и жулика. — Этот рубин бесценен, — в лёгком волнение произнесла она. — Как и жизнь храброго человека, которую можно спасти моим зельем. Платы я не возьму. И вновь у Мустафы появилось ощущение, будто целительница знает больше, чем говорит. — Как же так? — спросил моряк, подозрительно прищурившись. — Будешь мне должен. Если крыша моего дома обветшает, разве откажешься мне помочь? Мужчина смотрел на целительницу во все глаза. Разумеется, он поможет! Его отец был плотником и научил тайнам ремесла, хотя сам Мустафа стремился к морю и приключениям. — Зовите, когда понадоблюсь, — кивнул он. — Но если подвернётся работёнка в порту, или на каком-то судне, не обессудьте. Я верну вам стоимость ремонта. — Рада, что твоя тревога осталась в прошлом, — сказала Кейпра. — Достань зелье, — при этих словах женщина напряглась, будто молодой мужчина собирался перетрусить не пепел в очаге, а белье в шкафу. Мустафе стоило бы задуматься, почему целительницу не волнует вопрос оплаты, или почему она сама не даст пузырёк из рук в руки. Но он был слишком рад, чтобы обращать внимание на такие странности. Мыслимое ли дело — получить редкое лекарство почти даром! Мустафа подошёл к очагу и порылся в золе. Ощутив под пальцами горячие угли, отодвинул их в сторону, чтобы не обжечься. Под пеплом, несмотря на его розыскные усилия, не оказалось зелья, за которым он сунул туда руку. — Здесь ничего нет, — с досадой сказал Мустафа, обернувшись к Кейпре. — Ты ошибаешься. Зажги пламя, и зелье явит себя, — велела ведьма. — Какая-то магия? — догадался моряк. — Если ты называешь магией правильный поступок, будь по-твоему, — голос женщины стал скрипучим, будто треск воспламенившейся древесины. — Но знай: если сам не сумеешь его достать, я не смогу помочь тебе. Кое-что стало проясняться: Мустафа понял, что его проверяют. Ему удалось раздуть угли, хотя и не без труда. — Подбрось древа Тэнат,— потребовала Кейпра, когда из очага пошёл лёгкий дымок. Мустафа осмотрелся — но не увидел в доме ни полена, ни щепки, пригодных для огня. Конечно, целительница говорила о стихии земли, но где в чужом доме искать «древо» на распал? И всё же… зайдя так далеко, мужчина уже не мог остановиться. Неведомая сила, подобно ветру, гнавшему корабль в неизведанные воды, толкала его вперёд — в омут странной игры, правил которой он не знал, но уже был их частью. Его взгляд блуждал по помещению из угла в угол, пока, наконец, не остановился на стуле, пылившемся в темноте, казалось, забытом всеми, кто когда-либо им пользовался, и давно потерявшем своё предназначение. — Починю после, — сказал Мустафа и, не дожидаясь разрешения целительницы, выломал ножку. Кейпра удивлённо приподняла бровь, но не проронила ни слова: моряк должен справиться сам, чтобы получить то, за чем пришёл. Древесина вспыхнула легко, будто сама Тэнат благословила этот выбор. Вскоре пламя в очаге ожило, наполнив комнату мягким светом и теплом. — Что ты видишь? — спросила ведьма. Сквозь пляшущие языки пламени Мустафа различил образы, немыслимые, словно сон. Душа его, как птица, вырвавшаяся из раскрытой клетки, устремилась прочь — туда, где на волнах качалось незнакомое судно. На палубе разгорелась битва: люди сражались с чудовищем, или, вернее, чудовище бросило вызов всей команде. Рядом с Мустафой стояли двое: один — Ронгар, полный сил и, казалось, крепче, чем прежде; другой — новый знакомый из переулка, тот самый, с кем он пересёкся у таверны. Над ними, почти вплотную, нависал крылатый демон, о котором Мустафа слышал лишь в сказаниях стариков. Хвост демона, длинный и чешуйчатый, подобно жалу скорпиона, выгнулся, готовый к смертоносной атаке. Рассудок Мустафы балансировал на грани двух мироощущений: яви и видения. Граница расплылась, будто он и в самом деле стоял на палубе, ощущая под ногами доски, и судорожно сжимая меч. Он услышал громкий, привыкший отдавать приказы мужской голос: «— Берегитесь хвоста, он — ядовитый!» — Что ты видишь в огне?! — донёсся до Мустафы обеспокоенный женский голос. Моряк ответил Кейпре, услышав себя, будто со стороны. — Мой друг сражается. Я хочу помочь ему… Под ногами чудовища по палубным доскам туда-сюда каталась глиняная бутылочка. Сердце Мустафы ухнуло вниз: неужели это и есть зелье, за которым он пришёл в дом целительницы? — Лекарство… — выдохнул он. — Я вижу лекарство! Миг промедления мог обернуться потерей зелья: стоило демону переступить с лапы на лапу — и бесценный сосуд обратился бы в черепки. Не раздумывая, Мустафа ринулся вперёд, пронёсшись на волосок от когтистой лапы. Пальцы моряка сомкнулись на шероховатой глине, но чудовище, взмахнув хвостом, как хлыстом, ударило им мужчину в грудь с такой силой, что мир потемнел в его глазах. Боль расползлась по телу, как огонь по сухим ветвям, заставляя плоть плавиться, превращаясь в ничто. Из груди Мустафы вырвался стон, но голос его утонул в шуме битвы. Горела рука — та самая, что сжимала заветный сосуд. Кто-то потянул его назад. Мустафа успел разглядеть — то был Ронгар. Он вырвал его из-под удара и рывком оттащил подальше от чудовища. Но боль в груди не утихала: пожирающее тело пламя добралось до сердца. На пике страдания Мустафа взглянул в глаза друга — и увидел в них отражение своей боли, сочувствие, превращающееся в отчаяние… и очнулся в доме Кейпры. Видение растаяло, словно дымок в очаге, а перед глазами разгорелось настоящее пламя. Мужчина выдернул оттуда руку, хотя совершенно не помнил, чтобы безрассудно совал её туда. Кожа на правой кисти покрылась волдырями, но в ладони он сжимал сосуд — чему сам не верил и на что не смел надеяться, — осязаемый, тёплый и, судя по весу и плеску внутри, полный до краёв. — Ты и впрямь прошёл сквозь огонь ради него, — сказала Кейпра, и в её глазах светилось уважение к моряку. — Теперь Ронгар будет жить. — Я… ничего не сделал… пустяки. Эта рана… — Мустафа неловко дёрнул рукой. — Скоро затянется. Но откуда вы знаете имя моего друга? — подозрение мелькнуло в его взгляде. Ведьма хранила молчание, и он сам поспешил продолжить: — Видно, я обмолвился… — моряк почесал переносицу. Перед его глазами ещё стояла морда демона. Взглянув на огонь очага, он ощутил холод в сердце: смерть притаилась там, меж языков пламени. — Я уже могу идти? — спросил он непривычно для себя тихим голосом. — Это тебе решать, Мустафа, как и всё остальное в твоей судьбе, — сказала целительница. Говоря это, Кейпра не сводила глаз с сосуда в его руке. В её памяти ожила ночь, когда у берегов Басры много лет назад взревела невиданная буря. Небо низвергало воду непрерывным потоком, а ветер, казалось, стремился разметать стены её дома по всей округе. Дверь сорвало с петель особенно яростным ударом стихии Шата. В проёме, озарённый молнией, стоял высокий мужчина — выше всех, кого Кейпра когда-либо видела. Кожа его была темна, глаза — золотисто-жёлтые, с тем глубинным светом, в котором угадывалась воля не человека, а твари, рождённой в Ядовитых пустошах. Серебряная цепь блестящей змейкой обвивала его шею. Молча незнакомец занёс на руках измождённую бледную женщину, которая вот-вот должна была родить. Когда он приблизился к очагу, стихия Имры взметнулась так, что Кейпра подумала — дом обратится в золу. Странный посетитель не отвёл взгляда от огня, будто ничто в мире, даже дыхание вулкана, не способно было поколебать его дух. — Тера Хадасара! — приветствовал он светлую ведьму. — Я оплачу жизнь ребенка. Мать можешь оставить себе. Кейпра поняла, кто говорит с ней, ещё до того, как незнакомец закончил фразу: голос Турока даже из чужих уст звучал слишком узнаваемо. Но целительнице стало жаль несчастную женщину, кем бы она ни была, и она сделала, что смогла. Мать не пережила родов — слишком долго Турок не решался отдать её чьим-то заботам, кроме своих, и время было упущено. Зато девочка появилась в этом мире здоровой, и незнакомец унёс её без объяснений. Прежде чем скрыться во мраке бурной ночи, он вложил в пламя Имры маленький глиняный сосуд и, к полнейшему изумлению Кейпры, внутри она узрела величайшее из сокровищ Ядовитых Пустошей — слёзы Первого Принца демонов. — Жизнь за жизнь! — сказал демон то, что ему приказал передать ей Турок. Он расхохотался где-то у себя на Острове Черепа, а Кейпра лишь покачала головой на его уловку. Она и не надеялась на выгоду от помощи тёмному гару. Потому удивление её было велико, когда пламя Имры приняло дар. И ещё больше — когда через двадцать лет и множества её попыток зажечь огонь в очаге, алтарь пробудился не ради избранного из Великого пророчества, а ради одинокого моряка, чья душа воззвала о спасении друга. Имра возвратила зелье исцеления не долгожданному герою, а обычному смертному, чья судьба никак не должна была быть связана с грядущими штормами. Мустафа вышел в улочку и ноги сами понесли его домой. Лишь когда ветер обдал его благоуханием моря, он вздрогнул, как человек, очнувшийся от сна.

*II*

— Я вернулся! — произнёс Дим-Дим, явившись посреди комнаты, подобно дыму из курильницы. В Басру, в собственный дом, он возвращался, как верблюд после долгих дней пути, чтобы пасть у порога, сражённый не зноем пустыни, а чарами женщины, пленяющей его волю безо всякой магии. В этих стенах хозяин острова Рассвета не был хозяином самому себе. К нему неслышно приблизилась хозяйка дома и ласково молвила приветствие. — Раса Хадасара, муж мой… — Жена моя! Беда, страшнее падения стен, уготована Багдаду, — горестно воскликнул белый маг. — Ибо я ошибся. Избрал не того героя… — Ты иссушен бурей сомнений, — Кейпра погладила мужа по плечу, стремясь избавить его от невидимой тяжести.— Или, быть может, сразился с самим Туроком. — Ты близка к истине, — ответил Дим-Дим, ощущая, как усталость сковывает тело, а воля, удерживающая на ногах во многих противостояниях, покинула его, стоило ему оказаться в этом укромном, защищённом от всего на свете уголке. — Я приготовлю тебе лекарство, чтобы ты набрался сил, — предложила она. Дим-Дим кивнул: его жена превосходно готовила целебные зелья. Но в этот раз она махнула рукой и в очаге, который годами лишь чадил, вспыхнул огонёк. На столе появилась тарелка с чем-то горячим и ароматным — обыкновенная пища, что могла бы быть подана простой женщиной в любой семье. Белый маг поднёс ложку ко рту, попробовал и улыбнулся, ведь почти забыл, каков на вкус домашний ужин. Кейпра сосредоточенно читала мысли мужа, пока он, всё ещё растерянный, ел похлёбку, различая кислинку тамаринда, пряность кориандра, мягкость бараньего жира и остроту чёрного перца. В её глазах, похожих на два магических кристалла, двигались вихри древней силы. Их непрерывный круговорот напомнил Дим-Диму, кем на самом деле была его жена: сильнейший маг из всех, встреченных им за долгую жизнь. В совершенстве владеющая силой Шата, чему завидовал сам Турок, лишь по прихоти судьбы она не ступила на путь разрушения, а посвятила себя защите простых людей. Этим случаем стал их брачный союз, что длился дольше человеческой жизни, и для обоих был испытанием их человечности. — Даже твои ошибки — благословение, — сказала Кейпра, разобравшись, что за время их разлуки произошло с белым магом и его учениками. — Ты находил верный путь прежде, и я верю, что найдёшь его и теперь. — Я устал, — проговорил Дим-Дим. — Хочу покоя, а не разрываться между заботами Багдада и Хадасары. Хочу покоя моим мальчикам, но сам привёл их прямиком в самую страшную бурю в их жизни. — Не преувеличивай ни своей вины, ни своей роли, — Кейпра шевельнула пальцами: пустая глиняная тарелка обратилась в белую пыль, что тут же развеялась по ветру. — Знай же, грядёт буря бурь. — Она протянула руки к очагу. — Иначе пламя Имры не согревало бы мои ладони. — Ты увидела в огне что-то, о чём мы не могли знать раньше? — догадался Дим-Дим. — Синдбад вступил на землю нашей юности, где мы сделали выбор, расплата за который длится и доныне, — ответила Кейпра. — Уже проснулся дух, способный превратить героя либо в легенду, либо в золу. Ведь судьба этого мужчины есть отражение судьбы женщины, которую он выберет. — Ничего не понимаю, — покачал головой Дим-Дим. — И говорю это не в укор тебе, жена, — он осторожно положил ладонь на руку ведьмы, будто прикрыл горсть песка, под которым свернулась эфа. — Ты видела что-то ещё? Кейпра кивнула. — Говори. Пока я не передумал узнать больше. — Я видела конец. — Его или её? — затаил дыхание Дим-Дим. — Вечности, — произнесла целительница и одарила его загадочной улыбкой, которую он не видел со дня их свадьбы.

*III*

Калифа Багдада не оказалось ни в парадном зале, ни в зале для сбора податей, ни в тени апельсиновой аллеи, ни даже в охотничьих угодьях. Впервые Дим-Дим не смог найти друга ни за решением государственных дел, ни за привычными развлечениями. Слуги избегали его взглядов, тем самым намекая, что встреча с повелителем грозит бедой — быть может, опалой, а, возможно, и казнью. Поэтому Дим-Дим решил приберечь душераздирающий рассказ о нападении тёмной твари, крушении корабля и утрате драгоценных подарков, пока не выяснит, какие тяжёлые обстоятельства свалились на Багдад в этот и без того незаурядный день. Так повелось с самого начала службы Дим-Дима во дворце, что всякий житель города, нуждавшийся в помощи, шёл именно к нему. Он был не просто визирем калифа, но и связующей нитью между бархатным диваном и окраинами Багдада. Как это бывает в подобных случаях, горожане думали, что он — человек сведущий, что лучше других понимает, куда дует переменчивый ветер в дворцовых залах, где правда зачастую скрыта за завесой чьих-то выгод и прихотей. Лишь один человек при дворе был столь свободен в слове и осведомлён о надеждах повелителя, чтобы поведать визирю, отсутствовавшему две недели, истинную причину всеобщего смятения. И потому Дим-Дим направился в покои супруги калифа, матери его сына. Но в гареме, где обычно музыка не смолкала до позднего вечера, где звучал шелест вуалей и звон браслетов танцующих наложниц, нынче не было ни души. Комната для визитов встретила обеспокоенного гостя ароматом иссохших розовых лепестков. Сладости на низком столике засахарились, вино в кубках помутнело и источало кисловатый дух, а над ними безнаказанно кружили мошки. Некому было приветствовать визиря, склонить голову в знак почтения, поднести прохладный шербет. Даже его шаги казались ему громкими, нарушающими подозрительную тишину опустевшего гарема. Дверь в опочивальню супруги калифа, украшенная перламутром и изящной резьбой, была приоткрыта: не настежь, а едва-едва, будто служанка по небрежности забыла притворить её. Это насторожило опытного придворного сильнее, чем могла бы встревожить стража, мечущаяся по дворцу. Дим-Дим сжал посох и переступил порог. Мужчине под страхом смерти запрещалось входить в эти покои, но никто не остановил его, никто не воззвал к охране, словно слуги, верные традициям и приличиям, кто мог, покинули это место и свою госпожу. Занавеси у её ложа были опущены. От бархатных покрывал тянуло травами, воском и пеплом — запахом отчаянных попыток удержать в этом мире того, кто ускользает. На постели лежала она, ради которой в Багдаде слагали стихи, бледная и тяжело дышащая. Белый маг нагнулся, чтобы приподнять голову больной, но в этот миг кто-то заслонил дверной проём. Высокий, худощавый силуэт будто впитывал окружающий свет, делая комнату темнее. Дим-Дим быстро обернулся: лицо вошедшего было серым, с острыми скулами и выдающимися желваками. — Приветствую, — сказал Дим-Дим незнакомцу и перевёл взгляд на больную. Губы женщины шевелились, но слов нельзя было разобрать, а её широко распахнутые глаза словно подёрнулись пеленой. — Госпожа! — спросил белый маг шёпотом. — Кто сделал это с вами? — Госпожа приняла моё лекарство и отдыхает, — услышал он неприятный голос настолько близко, что ощутил дыхание говорящего на затылке. «Отравлена», — мелькнуло в голове у Дим-Дима. Но он решил не высказывать подозрений: неосторожное слово не только спугнуло бы отравителя, но и обратило бы подозрения на самого говорящего. Если же виновный находился рядом, то малейший намёк на разоблачение, мог заставить его нанести новый удар, ещё более коварный. — Уходите, кем бы вы ни были, — потребовал мужчина с серым лицом. — Сюда скоро придёт калиф. Дим-Дим не ответил. Он поправил подушку под головой женщины, делая вид, что сосредоточен на её состоянии, но ум его напряжённо работал. Слуга-лекарь был неестественно спокоен, учитывая, что не мог не понимать, какое горе вот-вот омрачит жизнь калифа и всей его семьи. В его поведении не было волнения или сострадания, лишь равнодушная отстранённость, что укрепило подозрения Дим-Дима. — Учитель! — звонкий детский голос рассёк напряжённое молчание между мужчинами.— Я так рад, что вы вернулись! — принц Касиб бросился к белому магу, оттолкнув мрачного лекаря, который шагнул вперёд, будто желая перехватить мальчика. — Оставь нас, Адмир, — велел Касиб, строго взглянув на него. — Я хочу поговорить с моим Учителем. Нехотя слуга отошёл к стене, но из комнаты не вышел. Дим-Дим протянул руку, провёл ладонью по светлым кудрям ребёнка и притянул его к себе. — Мужайся, мой дорогой, — тихо произнёс он. — Твоей матери сейчас, как никогда, нужна твоя поддержка. Лицо Адмира исказилось, словно от непроизнесённого возражения. — Повелитель запретил сидеть у постели госпожи, — процедил он. — Даже принцу. Дим-Дим скользнул по его двигающейся челюсти изучающим взглядом. — Вдруг болезнь заразна, — сдержаннее добавил Адмир, хотя никто его об этом и не спрашивал. Манера чужака вести себя — чересчур уверенная, почти вызывающая — выдавала честолюбца, метящего из слуги в чиновники. Он показался белому магу тем, кто не боится запятнать руки ради выполнения чьих-то тёмных поручений. Дим-Дим задумался о том, кто нанял этого негодяя, чтобы погубить госпожу. «Эмир Басры? Нет, сей праведный муж не склонен к тайным козням. Гария Хадасары? Тоже нет — между братом и сестрой не было такой злобной вражды. Или же это замысел Турока, и поступок его младшей дочери — уничтожить корабль-караван, что шёл с подарками в Хадасару — вовсе не совпадение, а удар по Багдаду в большой игре тёмного гара?». Во время этих его раздумий, дверь опочивальни отворилась. На пороге, без свиты, стоял тот, кого он так настойчиво искал. Лицо калифа было усталым, но свет радости озарил его, когда он узнал неожиданно для себя своего визиря. Однако вид больной жены и тревоги последних дней мешали ему собраться с мыслями. — Дим-Дим… — произнёс он с таким облегчением, будто в дождливую ночь вступил под крышу знакомой обители. — Хвала Вечным! — на его челе проступили морщины государственных забот. — Удалось ли тебе исполнить моё поручение в Хадасаре? Белый маг краем глаза уловил, как Адмир подался вперёд, не сдержав любопытства. — Повелитель, ныне не время и не место говорить о политике. Калиф растерянно кивнул, будто вспомнив, зачем пришёл. — Да-да, ты прав, — пробормотал он. — Моя прекрасная жена… она угасает на глазах. Сможешь ли ты помочь ей? — Мне ведомо о существовании зелья, что исцеляет всякий недуг и разрушает любой яд, — сказал Дим-Дим, глядя на беспокойно спящую женщину. Сероватая бледность разлилась по её лицу, дыхание стало прерывистым. — Но я не дерзну обещать заполучить его, — продолжил он, покачав головой. — Я лишь маг, черпающий силу от земной тверди, но не владеющий тайнами телесного исцеления… — Ах, да! — перебил его калиф. Он махнул рукой в сторону серого человека, стоящего молча в углу. — Позволь представить тебе нового придворного лекаря — Адмира. Он ухаживал за моей женой с первых дней её болезни. Вместо приветствия тот опустил глаза, но не склонил головы, и в этом сдержанном жесте сквозила присущая ему гордыня. — Госпоже надлежит больше отдыхать, — сказал Адмир тоном наставника, будто обращался не к повелителю Багдада, а к неразумному ребёнку. — Лишние посетители могут повредить ей. — Да, да, конечно… — заохал калиф. — Отдых, покой… Позволено ли мне побыть с ней? Хоть немного? Адмир кивнул с холодной важностью, и это поразило Дим-Дима: получалось, что слуга делает одолжение повелителю. В душе белого мага шевельнулось тревожное предчувствие: новый придворный искусно перебирал струны души калифа, заставляя того говорить и действовать, как выгодно ему одному. Принц Касиб посмотрел на лекаря, потом на отца, и сжал ладонь Дим-Дима. — Не хочу уходить, — твёрдо произнёс он, и в его глазах блеснули слёзы упрямства. — Я только пришёл и не успел обнять маму. — Идём, идём, мой дорогой, подождём твоего отца в комнате для визитов. Заодно расскажешь мне все-все новости дворца, — ласково сказал Дим-Дим. На Адмира он посмотрел долгим, пронзительным взглядом, где читалось предупреждение и обещание вскоре вернуться— и, взяв Касиба за руку, белый маг направился к двери. Адмир злобно воззрился им вслед, пока старик и мальчик, поддерживая друг друга, не удалились из опочивальни. Ещё в этом взгляде была настороженность, будто он пытался угадать, о чём будут говорить эти двое, когда дверь закроется за их спинами.