МЕЧ, КАРАЮЩИЙ ТЁМНЫХ ТВАРЕЙ

*I*

На тёмной синеве полуночных небес вздрагивали тени, одна страшнее другой, пока не исчезли где-то над островом Слёз. Это гарпии вернулись с дозора и, пролетев через глазницы Черепа, затаились в пещерах в ожидании нового приказа. Их создательница и хозяйка, получив последние известия, ходила по каменному залу взад-вперёд. В такт её шагам крупнейший из разведчиков, Шакррам, царапал стену кончиком хвоста, по виду и размеру похожим на гарпун, издавая мерзкий скрип, но гневного окрика так и не удостоился. Тёмную ведьму не интересовали его выходки: как огненно-красная лава, остывая, затвердевает, на её пухлых алых губах застыла улыбка. Подрагивание обнажённых плеч можно было бы оправдать сквозным ветром, воздействие которого ощущали на себе обитатели каменного лабиринта, но в изящном женском силуэте такое движение подчёркивало необузданное беспокойство. Румина не усмирила воздушные потоки в собственной спальне, что также говорило о многом: поблизости находился тёмный маг, в совершенстве освоивший магию Шата и в этот момент расходующий её на бешенство. У сложностей Румины всегда была одна причина — младшая сестра-полукровка, вражда с которой затихала ради семейных захватнических амбиций и возобновлялась в соперничестве за внимание важнейшего для них человека, давшего им жизнь и цель в жизни. После исчезновения Нирб где-то над Аравийским морем необходимость прилагать усилия к её поискам разрушительно влияла на отношения Румины с отцом. Турок не верил, что она ищет основательно, и с присущей ему прозорливостью был прав. Ближе к рассвету под аркой из каменных резцов между отцом и старшей дочерью произошёл следующий разговор. — Самый подходящий момент для воплощения нашего плана, — начала Румина. — Есть новости о Нирб? — перебил её Турок. — Над морем ощутимо волнение от противостояния двух стихий. Мне стало известно, что багдадский корабль с подарками до Хадасары не доплыл. Но в тех краях мало мест, пригодных для приземления, если бы ей понадобилось восстановить силы, — Румина тщательно подбирала слова. Стоя позади Турока, она держалась на расстоянии, достаточном, чтобы обезопасить себя, если на тёмного мага внезапно нахлынут отцовские чувства. — Это я знаю и без твоих крылатых шпионов. Мне стоит растолковать тебе значение слова «новости»?! Молодая женщина приложила руку к сердцу, какое в сложившихся обстоятельствах могло бы быть переполнено скорбью, а на деле — тревогой, что отец догадается о её роли в судьбе Нирб, и продолжила: — Дорогой отец, столько сил вложено в её воспитание, и какова же благодарность? — Румина упорно не называла младшую сестру по имени, полагая, что прозвучав, оно вызвало бы у тёмного мага раздражение, какое доставляет лучик солнца, способный прорваться сквозь мрак каменных покоев. — Она скрыла важную новость о пребывании Дим-Дима на борту багдадского корабля, вступила с ним в схватку и проиграла! Из-за неё старикашка догадывается, что мы затеяли нечто, направленное против Багдада и Хадасары. Турок молчал. Глядя на пылающие отражения в облаках вдали, он — не видя — видел лицо младшей дочери и задавался вопросом — как же та могла переоценить собственные силы и так глупо попасть в ловушку. Слишком долгое молчание, как показалось Румине, но воплощение её сокровенного желания стоило некоторого ожидания. — Нет смысла более искать! В нашей семье не место для неудачников! — сказал он, как отрезал. — Отныне Нирб — сама по себе! — Вернёмся, дорогой отец, к выполнению задуманного. Самое время Адмиру занять место правой руки калифа Багдада, — подвела итог сегодняшней ночи Румина. В её голосе звучали триумфальные нотки, ведь творение отца по имени Нирб только что окончательно утонуло в Аравийском море.

*II*

На одной из улочек Басры мгновенно появились двое. Свидетели события, сплетничая в красках об увиденном, указали, что возникновение неких лиц из ниоткуда произошло неподалёку от базара ковров у крыльца небольшого дома, выложенного из камня и традиционно для этих мест покрытого белой глиной. Прибывшие, — старик в смешной розовой чалме, похожей на кончик клюва вылупившегося птенца, единственно, что в гнезде птицы Рух*, в белом халате и с внушительным посохом в руке, и загорелый здоровяк в рваной на полплеча рубахе с маленькой шкатулкой под мышкой, — были сообщниками в каком-то деле. Иначе с чего бы им вздумалось на солнцепёке заниматься магией в приличном районе. Покупатели, прогуливающиеся рядом, не побежали к стражникам с криками задержать подозрительных личностей, не удивились, ибо, хоть и славится эта часть города сонной тишиной, избранный незнакомцами дом имел репутацию похлеще таверны у пристани или борделя возле дворца эмира. Поскольку в жилище проживал знаменитый изобретатель чего не попадя. Постоянно там что-то позвякивает и поскрипывает, а в послеобеденное время, когда соседи пытались отдохнуть, в двери этого дома кто-нибудь да стучал. Местные военачальники, морские бродяги или заморские военачальники под личиной морских бродяг, а сегодня — путешественники из Багдада. То, что гости имеют отношение к извечному противнику Басры, было неслучайно подслушано, потому как молодой багдадец говорил громко и взволновано, а его собеседник, хоть и не шумел, но заметно изменился в лице. Речь шла о скорейшем возвращении в Багдад и продаже имущества, чтобы покрыть денежные потери из-за кораблекрушения. Любопытствующие быстро утратили интерес: ни с того ни с сего старик исчез в лёгкой дымке, а тот, который походил на опасного проходимца, вошёл без лишних слов в дверь, приоткрывшуюся как по щелчку пальцев. Фаруз набирал воду в скромного размера деревянную ёмкость и по привычке бормотал себе под нос. Голову к вошедшему он, поглощённый размышлениями над новой идеей, не повернул. Но сегодня у посетителя не хватило моральных сил ждать, пока его появление заметят. — Дружище, я вернулся! — провозгласил Дубар сиплым голосом, будто застрявшая в горле рыбная кость оцарапала ему нёбо, из-за чего звуки издавать стало труднее. — У меня — дурные новости! — мужчина собрался с духом. — Всего-то пару дней осталось плыть до Хадасары, как попали мы в переделку. Синдбад боролся отчаянно, я делал, что мог, Учитель делал, что мог, но обе мачты сломались. В такой шторм боюсь… Фаруз погрузил палец в воду, проверяя, насколько она тёплая. — Оставь ты это корыто в покое! — взорвался Дубар. — Эта вода позволит ей свыкнуться с новым положением. Дубар, никогда не догадаешься, какого домашнего питомца я завёл! — Фаруз нырнул под стол и достал оттуда накрытую полотном клетку. — Та-ра-ра-рам! — Хозяин дома сорвал завесу и продемонстрировал хозяйку клетки — беленькую водоплавающую птичку, пытавшуюся клюнуть учёного за палец. — Утёнок. Утка. То есть будет уткой. Она — основа моей новой задумки по отпугиванию названных гостей. Здорово, да? Дубар сцепил зубы, чтобы не высказаться. Любящему старшему брату, казалось, что в округе уже все должны знать о постигшем его горе, будто весть о крушении «Нанны» пришла с рассветными лучами, или на крыльях чаек. С утратой Синдбада, думалось ему, пошатнулся мир их общих друзей, а оказалось — только его мир. Но, по правде, разве виновен человек в том, что делится своим счастьем, когда в душе ближнего — шторм? Фаруз же сыпал деталями изысканий, не смущаясь, даже радуясь, что гость безмолвствует, а значит слушает. — Мои наблюдения показали, что аппетит птенца как-то зависит от продолжительности светового дня. Если я правильно устрою свет, потребляя большее количество пищи, он быстро окрепнет и приступить к обучению мы сможем через полгода. Ты, возможно, спросишь — к какому именно обучению? Дубар не спросил. По опыту знал, такие вопросы Фаруз использует для связки воедино многословных частей истории, чтобы его собеседник не считал себя лишь декорацией. — Увы, я опять стал сухопутным жителем. На опыты трачу большие средства, а с вами, ребята, и штаны поддерживать трудновато. Для работы необходимы время и тишина, а ко мне вечно кто-то приходит. Не подумай, вам, — Фаруз запнулся, рассмотрев наконец, что Синдбада нет рядом с Дубаром, — тебе, я рад! Итак, вернёмся к моей подопечной… Утёнок крякнул, словно понял, что люди говорят о предопределённых ему испытаниях. Дубар усилием воли заставил себя слушать дальше и учёного, и его утку. — Я привяжу к ней, пока не знаю, что именно, но птице нужно будет в заданный момент переплыть корытце по длине, не взлетать, не бить крыльями, а чётко выполнить возложенную задачу… Дубар попятился к выходу, смиряясь, что нынче в голове друга ученый главенствует над членом команды. — Что ты говорил о шторме и Синдбаде? — спросил Фаруз и обернулся. Тогда, когда дверь плавно закрылась за Дубаром. Учёный несколько мгновений пристально смотрел в одну точку впереди. Странным образом его заинтересовали трещинки и сучки в древесине, и пальцы рук при этом слегка двигались, нащупывая нечто в пространстве, пытаясь ухватиться за важное и упущенное. — С Синдбадом — всё хорошо. С ними обоими всё будет хорошо, — произнёс Фаруз, разворачиваясь к клетке. — Ты тоже так думаешь, милашка?

*III*

… Синдбад сделал шаг по незнакомому берегу и как-то сразу утвердился в подозрении, что магический шторм, кораблекрушение и скитание по морю — разминка в сравнении с тем, чему скоро придётся давать отпор. Прохладный бриз легонько подтолкнул его в спину сделать ещё шаг. Понимая, что ветренная свежесть, отсутствующая три дня, не появляется внезапно и из ниоткуда, капитан решил нести девушку обратно в лодку. Но вернуться в море оказалось тяжелее, чем совершить ожидаемое от него островом, и Синдбад, вопреки своему желанию, остался стоять на блестящих камешках, пытаясь перевести дух. Поддавшись воле острова, он с беспокойством взглянул на Брин — её глаза не выражали ничего, зрачки увеличились и источали желтоватый свет. Казалось, суть её пребывала где-то далеко, вытолкнутая из тела избытком силы, источник которой был на острове. Перед внутренним взором Брин мелькали образы из далёкого прошлого: воздушные потоки создали огромный водоворот, вершина горы, а затем и её склоны поднялись из моря, прибой намыл на предгорье разноцветные камни, а над волнами полыхнуло пламя. «Откуда взялся огонь?!» — крикнула девушка, но лишь в мыслях: на деле её уста оставались сомкнуты. «С ведьмой ничего не случится, ведь это — не остров Дим-Дима! Я не ошибся, не мог ошибиться!» — твердил себе капитан. Почему-то ноги перестали ему подчиняться, голова резко закружилась, перед глазами заплясали солнечные зайчики и, наклонившись вправо, он уронил девушку, упал на бок и больше не мог двигаться. Ему мерещилось, что нависающая над морем каменная лапа разжала когти, опустилась на него и вдавила в песок, из-за чего рёбра затрещали и вздохнуть не получалось. Мужчина цеплялся за остатки ясного мышления, естеством ощущая, как остров навязывает свою волю новоприбывшим. Из книг Дим-Дима Синдбад знал, что заклятая магией земля отвергает чужаков и, сцепив зубы, ждал, пока остров убедится, что капитан — не угроза. «А вдруг мне всё это только кажется? Никакая это — не магия, а я просто умираю от жажды? Жаль, Дубар так и не узнает, где искать мои останки», — размышлял Синдбад, несмотря на боль, пытаясь перевернуться на спину. Оказавшись лицом вверх, он уставился в небо, которое, как назло, было ясным, и в этой его безоблачности не было ни утешения, ни надежды. «Если мне так плохо, каково же ведьме?» —Синдбад закрыл глаза без уверенности, что сможет их открыть. К Брин же, напротив, вернулись телесные ощущения: её мысленное странствие по острову прервалось резкой болью в боку, когда она ударилась о твердь. Девушка отползла от мужского тела в сторону, не понимая, что же произошло и почему она больше не парит в воздухе, а находится на земле. На ладонях остались мелкие царапины, которые вкупе с кровопотерей из раненной ноги довели несчастную до нового обморока. Пока мужчина и девушка ощущали на себе довление острова, кое-кто пристально их изучал и, когда они, обессиленные, распластались на земле, высказал мнение: — Господин, люди нуждаются в помощи. «Я так не думаю. Разберись с ними!» — Он — простой моряк. Она — его жена, или родственница. «С каких пор ты обсуждаешь мои приказы?» — Мой долг защищать даймё, но этот человек — не угроза. «Разве ты не видел, как прибывший взял из лодки саблю? Он одет, будто вышел из таверны на Пульсаре. Не удивлюсь, если этому безродному псу заплатили, и он отыскал меня, даже на этом острове.» — Враг господина — мой враг, но сабля моряка лежит на земле. Как я, не запятнав чести, могу напасть на беззащитного? «Остров — наше убежище. Убей их, ронин, и я стану твоим новым покровителем, ослушаешься, и ненавистное тебе положение продлится до твоей смерти.» — Подчиняюсь, — лёгкий кивок головы подтвердил решимость ронина действовать. Странным было лишь то, что молодой мужчина, одетый в боевой доспех, склонил голову пред лежащей на песке грудой костей.

*IV*

По берегу с воистину кошачьей ловкостью кто-то шёл. У Синдбада не хватало силы открыть глаза, повернуться, даже голову повернуть в направлении возможной угрозы, чтобы узнать, чьи же шаги, но слышать — кого-то он слышал. Трескучий звук, раздававшийся через равные промежутки времени, отличался от характерного шороха, сопровождающего соприкосновение сапога с песком, галькой или камнем. Он был настолько тихим, что Синдбад сделал неутешительный вывод: либо человек шёл по острым камням босиком, хотя ощущение, особенно на этом острове, — хуже некуда, как капитан успел убедиться, либо к нему осторожно приближались не человеческие ступни, а подушечки звериных лап. Ещё — так бесшумно ходят… Убийцы. Наёмников многих национальностей успел встретить Синдбад с тех пор, как выбился в люди, то есть в капитаны, но способностью ходить по земле, будто её не касаясь, обладали ниндзя, чья жизнь напоминала хождение по канату над личной пропастью. Чуткие каждое мгновение, постоянно сохраняющие равновесие, при этом, кажется, не думающие о следующем шаге, ибо потеряв контроль и задумавшись о будущем — упадут. Капитан также мог похвастаться отличным контролем над телом: он сумел бы подняться, спуститься и пройтись по натянутому канату не хуже циркача. Однако до уровня эквилибристики ниндзя — как в повседневной жизни, так и в бою — ему было ещё далеко. Отличный слух подсказал Синдбаду, что неизвестный замер всего в шаге от него — лежащего на спине с закрытыми глазами. Капитан разлепил непослушные веки. Яркий свет причинил боль глазам, чтобы защититься, он приподнял голову навстречу тому, кто загораживал солнце. Над ним стоял человек, что само по себе являлось хорошей новостью, но чем дольше Синдбад смотрел на этого мужчину, тем больше подходящих к случаю слов и действий было им упущено… Задержка произошла не из-за страха, что ощутил бы любой, увидев стальное остриё у носа, а из-за изумления — оружием капитану угрожал откуда-то взявшийся тут дальневосточный воин. Ниндзя или самурай — Синдбад не понял, так как сведения о наружности, одежде и обычаях иностранцев черпал из книг Дим-Дима, бесконечно устаревших. На вид незнакомцу было лет двадцать пять. Узкие карие глаза лихорадочно блестели, чёрные волосы были небрежно распущены, а панцирь из железных пластин, соединённых воедино красными шнурами, выцвевшими на солнце, был ржавым, словно его намеренно выбросили поваляться на дне моря с десяток лет. Весь облик воина выдавал признаки истощения, переутомления и безнадёги. Увиденное попросту не укладывалось в голове, но времени поразмышлять об абсурдности происходящего незнакомец не дал. — Возьми саблю и дерись, — сказал он твёрдо на чистейшем арабском. Тут-то капитан осознал, что в шаге от смерти, точнее в двух шагах, и если бы он храбро не взглянул в глаза опасности, был бы проткнут без всяких разговоров. — И не подумаю, — расплываясь в улыбке, ответил Синдбад. — Из предыдущей передряги я спасся чудом. Не планирую в ближайшее время испытывать судьбу. Капитан верно оценил шансы в предстоящей схватке: на расстоянии вытянутой руки лежала сабля, что принесла ему удачу в бою с ведьмой, но ещё требовалось исхитриться, чтобы схватить единственную защиту. Противник мог опередить и выпадом нанести, если не смертельный, то серьёзный удар. На острове вряд ли имелись лекари или маги, способные вылечить даже средненькую рану, поэтому Синдбад применил тактику поведения, которую Дубар называл «заговариванием зубов» и которая выручала обоих братьев в их насыщенной приключениями юности. — Третьего дня я пережил сильный шторм, а мой корабль — увы, нет. Я скитался по морю в шлюпке, той, что у тебя за спиной … «Пусть объяснит, кто таков и зачем явился!», — услышал ронин. Моряк продолжал болтать не по делу, будто обращались не к нему. Он — Как смеешь пренебрегать волей господина?! — голосом, ставшим грубым и пронзительным от сильнейшего душевного волнения, крикнул тот, кого Синдбад в мыслях уже обозвал «тощий самурай».— Отвечай на вопрос! — Достойнейший воин, что ты хочешь услышать от меня? — сбитый с толку Синдбад не сообразил какой вопрос оставил без ответа, и отчего на него разгневался этот бедолага. — Мой даймё желает знать, кто ты таков и зачем явился! — повторил ронин, проговорив фразу как можно чётче, подумав, что арабский язык даймё не так хорош, как тот сам считает, и из-за акцента моряк не понимает простейших слов. — О-о-о, — протянул Синдбад, попутно приподнявшись на локтях. — Значит тут есть жители. Прекрасно-прекрасно. Тебя послали на берег узнать, кто я такой? — превозмогая боль, капитан поднялся на ноги под пристальным взглядом «тощего самурая». — Меня зовут Синдбад, капитан Синдбад! — продолжил он, выпрямившись, — Рад новому знакомству! — и навстречу мечу протянул руку для рукопожатия. Воин смотрел враждебно, словно стоящий перед ним моряк только что нарушил важнейшее правило приветствия, существующее на острове, и подобная ошибка затрагивает его лично. — Ладно, — Синдбад убрал руку, не дождавшись ни встречного приветственного жеста, ни имени в ответ. — Веди меня к даймё, представлюсь напрямую. «Ты хотел сохранить жизнь этому наглецу?! Он же насмехается, стоя прямо передо мной. Истинный самурай не позволяет оскорблять даймё, а ты что же?» — презрительные слова резали слух ронина, отчего сдержанность его вмиг улетучилась. — За оскорбление даймё я, Тэтсу, вызываю тебя, капитан Синдбад, на поединок! — выкрикнул он. Затем взмахом опустил безупречно острый клинок, грациозно поклонился, скорее всего, такова была традиция, после чего вскинул меч в строго вертикальное положение. Речь и действия самурая были уверенными, без малейших признаков слабости, хотя по внешнему виду он держался на ногах лишь на каком-то внутреннем упорстве. Кусочки головоломки в мыслях Синдбада сложились в картинку: очевидно, что перед ним — сумасшедший. К таким в Багдаде относятся, как везде: считают их опасными для жителей и для самих себя, с ними рекомендуется разговаривать вежливо и успокаивающе. Поэтому-то в натренированном дворцовым этикетом разуме родилась пафосная, но по силе убеждения спасительная фраза: — Я отказываюсь от поединка в надежде обрести друга и союзника в пока ещё неизвестной мне части мира, — и Синдбад снова протянул руку открытой небу ладонью, рассчитывая таким жестом показать своё желание договориться. На лице самурая отразились страдание и борьба, тот не желал драки, и будто доказывал этот факт сам себе. Наконец с понурым видом Тэтсу произнес: — Воля моего даймё иная. — Отведи меня к нему, — быстро парировал Синдбад, — чтобы я мог доказать свою полезность… — Ты опять делаешь это! — не выдержал Тэтсу. — Говоришь о дружбе, но оскорбляешь даймё! — голос самурая был полон горечи. — Защищайся! Не вынуждай меня поступать бесчестно! Синдбад присел, чтобы поднять саблю, и краем глаза заметил, как Тэтсу напрягся, но ждал, пока противник вооружится. Такое поведение заставило моряка задуматься: одиночка, потерявший разум от лишений, конечно, нёс всякий бред про оскорбление какого-то даймё, но, судя по повадкам, был достойным человеком, оказавшимся в стеснённых обстоятельствах. Явно не злодей, а кто — истинный злодей, предстояло разобраться. Два воина встали в боевую стойку, но не успели скрестить оружие. Оба услышали едва уловимое шуршание ткани: Тэтсу кинул настороженный взгляд позади и левее от Синдбада, а у последнего участилось сердцебиение. За время неудачных переговоров, Тэтсу упустил из виду вторую цель, а Синдбад забыл, что, кроме себя, ему есть кого оберегать. «Не шевелись, лежи, как мёртвая», — мысленно взмолился капитан. Но к этому моменту к Брин вернулись воспоминания о последних днях: идущий на дно корабль, сводящий с ума штиль, тёплые мужские руки, вытянувшие её из опостылевшей бескрайней воды, обеспокоенный взгляд недавнего врага и его шёпот у самого уха, уверявший, что теперь всё будет хорошо. Как только она полностью пришла в себя, страх остаться одной заставил её подняться и встать плечом к плечу с капитаном. Несмотря на боль, Брин выпрямилась, расправила плечи и раскинула руки в сторону. — Эй, ты — слуга Имры! Сам защищайся! — крикнула Брин и с хлопком соединила ладони. Тотчас мощный порыв ветра поднял в воздух с два десятка рубинов и сапфиров размером с кулак, они закрутились вокруг неё по уже знакомой Синдбаду орбите — расширяющегося вихря. Тэтсу отступил на шаг от Синдбада, и развернул самурайский меч в сторону Брин. Девушка, замотанная в кусок белой парусины, запачканный её кровью, дрожала от перенапряжения. Но её противник видел перед собой светящиеся жёлтым глаза изящной женщины со смоляными волосами, одетой в длинное струящееся платье — белое с огромными красными цветами. Если самурай ранее и представлял себе воплощение Шата, с которым именем Имры клялся повсеместно сражаться, то его фантазии не смогли сравниться с красотой реального создания. Брин ощутила исходящий от противника жар, раскаливший камни и песок возле неё, поэтому не спешила наносить удар, ожидая, когда смерч наберёт побольше снарядов. Какое-то время ведьма и воин безмолвно смотрели друг на друга, не веря глазам: каждый видел что-то своё, угрожающее тому, что было для них важно. Встать между ними, грудью в направлении магического удара и спиной к вооруженному, готовому напасть самураю, мог либо умалишённый человек, либо отчаянный смельчак. Синдбад не думал о том, кем его в итоге сочтут, просто действовал. — Не надо, Брин! — крикнул он, загораживая Тэтсу. — Ему и так досталось… — Рехнулся?! Он готов напасть! — ужаснулась девушка и ринулась вперёд, чтобы обойти моряка. На втором шаге случилось непредвиденное: распустился наспех завязанный узел, и её импровизированная одежда свалилась под ноги Синдбаду. — Э-э-э, — капитан безуспешно вспоминал, что планировал сказать далее. Брин обхватила себя руками, чтобы прикрыть грудь, из-за её замешательства размеры вихря уменьшились, кристаллы осыпались, глухо ударившись о песок. Девушка осталась стоять там, куда успела дойти. Её раненая нога онемела, зато обнажённые бёдра покрылись мурашками, и совсем не от холода. — С дороги, Синдбад, — овладев собой, прошипела Брин. — Или достанется и тебе! Капитан не шелохнулся, упорствуя в решении не допустить драку. К тому же, если он отодвинется, то откроет самураю слишком широкое поле для обозрения. Тэтсу выглядел поражённым, даже заворожённым: сначала тот, кого он вызвал на смертельный бой, заслонил его собой от своей спутницы — ведьмы, владеющей силой Шата, а теперь она, как самая обычная из женщин, оголилась, смущая взор и волю врага. Определённо, в кодексе самурая ничего не говорилось, как поступать в подобных случаях. — Прибегать к таким уловкам недостойно тера гара! — произнёс Тэтсу. — Даю тебе время одеться, затем вернёмся к нашему противостоянию. — Не слушай его, он — не в себе, — к Синдбаду вернулся дар речи. — Душевное расстройство, в дополнение к которому идёт умение пользоваться магией Имры, — съязвила Брин. — О чём ты? — Синдбад бросил взгляд через плечо. — Бедняга едва стоит на ногах! Ведьма не могла позволить капитану отвлечь себя от схватки с врагом Шата, который, к тому же, не придумал ничего лучшего, как высокомерно пялиться на неё. — Он вот-вот вонзит тебе в спину меч! — не унималась Брин. — Не мешай, у меня хватит сил лишь на одну попытку пробить доспех! — Отойди, капитан Синдбад, — услышал моряк спокойный голос за спиной. — Первый поединок только между мной и отродьем Шата. Капитан, призвав оставшееся самообладание, наклонился поближе к девушке и шепнул ей: — Неужели не видишь его спутанные волосы, небритое лицо и наряд из поношенных тряпок? Поверь моему чутью… Румянец, появлявшийся и исчезающий на щеках, выдавал борьбу, которую вела с собой девушка, пытаясь поверить Синдбаду. — Что-то неладное с этим местом. — наконец согласилась Брин. — Откуда бы здесь появиться слуге Имры? Почему я так быстро встала, когда ещё недавно мне было тяжело даже дышать? Почему внезапно вернула себе силу Шата, но исцелить ногу или наколдовать платье не получается? Почему ты видишь в нём оборванца? Да, стоит поговорить, сразиться ещё успеем. Она опустила руки, и смерч сразу рассосался. Она щёлкнула пальцами и с земли плавно поднялось покрывало из паруса и обернулось вокруг её хрупкой фигурки. Капитан понял, что дальше волен действовать по-своему.