МЕЧ, КАРАЮЩИЙ ТЁМНЫХ ТВАРЕЙ

*I*

По городу Дубар шагал, опустив голову, и вовремя не обошёл молодого мужчину, вынырнувшего из тёмного закоулка, как рыбёшка из глубины. Незнакомец попятился, столкнувшись с препятствием такого размера: желающий пройти оказался объёмнее в плечах в полтора раза, а в талии — вдвое шире любого прохожего, по обыкновению выбирающего кратчайший путь к таверне «Золото Пульсара». — Щуплый нынче народ в Басре, — проворчал под нос Дубар и двинулся вперёд. — Осторожнее, китовая струя тебе в зад! — возмутился щуплый представитель народа. — Отрастил пузо, доброму человеку по делам не пройти! — Добрые люди на галерах трудятся, а деловые, вроде тебя, под ногами путаются, — ответил Дубар, распаляясь. Настроение и без перепалки было у него прескверным. — Что?! Что сейчас сказал?! — напирал мелкий, задирая нос, ни в чём не собираясь уступать толстяку. — Шагай отсюда, а не то возьму тебя за шкурку, как корабельную крысу, и утоплю в выгребной яме, — пригрозил Дубар, чем окончательно убедил собеседника разрешить сложившееся противоречие потасовкой. В это время в узкую улочку колонной по двое зашёл отряд солдат, одетых в цвета эмира, которые, вероятно, собирались устроить проверку в знаменитой таверне. Басра, с её постоянно меняющимся населением и всеми портовыми пороками, была их городом: стража, не колеблясь, тащила в тюрьму любого зарвавшегося морского бродягу. Переглянувшись, соперники прочитали мысли друг друга: сегодня обоим выгоднее остаться законопослушными приезжими. — Ладно, я встану правым бортом, а ты давай нос по ветру и вперёд. Оставим позади узкий пролив без лишних потерь, — проговорил Дубар, косясь в сторону солдат. Чайка не успела бы перелететь с борта корабля на нос, как незнакомец миновал моряка — слишком уж настороженно, будто тот был рифом на отмели. Затем он оглянулся, чтобы убедиться, что ни моряк, ни солдаты не планируют идти следом, и отправился по важным делам, если таковые у него на самом деле имелись. Дубар остался один на один с законниками и стал свидетелем дальнейших событий. Глава отряда чинно переступил порог таверны «Золото Пульсара», его подчинённые ввалились туда несколько мгновений спустя, после чего из здания донеслись командные выкрики, треск битой посуды — это посетители швыряли в людей эмира глиняными кружками, а в ответ стражники обнажили клинки. Неделю назад Дубар охотно участвовал бы в драке против них, поставленных якобы поддерживать правопорядок, но, пока он стоял у дверей таверны, пришло осознание, что возвращение к прежней беспечной жизни, насыщенной приключениями и героической бравадой победителя, немыслимо без младшего брата рядом. Глаза, сверкнувшие возмущением, потухли — неожиданно для себя он принял решение пройти мимо чужих проблем. На соседней улице, на перекрёстке двух дорог, где получилось нечто вроде небольшой площади для стихийной торговли, люди громко обсуждали цены, продавцы зазывали прохожих, привлекая к своему шатру внимание. Среди суетящихся обывателей Дубар обнаружил знакомого незнакомца, который в поисках какой-то своей цели ходил от одного продавца к другому, выслушивая отказы. Тот заметил, что моряк в упор его разглядывает. Мужчины обменялись кивками, и плотина, сдерживавшая их от знакомства, рухнула. — Меня зовут Дубар, я и мой брат перевозили грузы под багдадской протекцией, — разоткровенничался Дубар и услышал в ответ короткое: — Рад за вас. Этот худой тип в светлой холщовой одежде был похож на облезлую, голодную чайку. Он крутил головой по сторонам, проявляя интерес к местным и содержимому их повозок. Как-то продолжить всё же было нужно, поэтому Дубар спросил первое, что пришло на ум: — Откуда ты, друг? — Повремени-ка записывать меня в члены команды. Мою дружбу надо заслужить, — оскалился незнакомец. — Э-э-э... — Дубар растерялся, слишком уж непредсказуемым было поведение молодца. — Так у меня уже нет корабля… — Прискорбно! — Всего-то пару дней оставалось плыть до Хадасары, как попали мы в переделку… Мой брат боролся отчаянно, я делал что мог, но обе мачты сломались… — Сочувствую. — На кой мне сдалось твоё сочувствие?! — вспылил Дубар. На него нахлынули воспоминания о последнем моменте, когда он видел младшего брата. — Что я вообще здесь забыл? — Не знаю, — честно ответил незнакомец. — Басра и мне не нравится, но смены власти не предвидится, а значит, на этом берегу — безопасно. — Так, — Дубар начал понимать, что вывести эту шлюпку на глубину будет нелегко. — Давай сначала. Меня зовут Дубар. Я — из Багдада. — Мустафа, — соблаговолил представиться молодец. — Я — из «не твоё дело откуда». — Пока не бывал, но слышал много хорошего,— отшутился Дубар. Говоря так, он поймал себя на мысли, что и Синдбад вёл бы беседу с «нахохлившейся чайкой» беззлобно. Кто-кто, а младший брат умел находить подход к любой личности. Также Дубар чувствовал, что одиночество тяготит его, привыкшего делить события каждого дня на двоих. Следовательно, он нуждался в Мустафе как в собеседнике и товарище гораздо больше, чем тот — в нём. — Что привело тебя в это сомнительное место? — Такому любопытному в городской страже служить бы, — опять ушёл от прямого ответа Мустафа, но уже не настолько агрессивно, как раньше. — Ты ёрничаешь, а, возможно, я могу помочь, — моряк проявлял поистине несвойственное терпение. — Я пришёл сюда ради друга, — в голосе Мустафы послышались нотки симпатии человека, тронутого интересом к его делам. — Нужно купить особое лекарство, обычные от боли уже не помогают. Деньги есть, а товара — нет. Вот думаю, где бы можно было достать пучок трав покрепче. — Если друг тебе истинно дорог, вернись назад с бочонком горячительного. Вино придает мужчинам сил, дурман, напротив, превращает в скулящих шавок, — выпалил Дубар, который был ярым противником употребления наркотических трав. — Ты не понимаешь, — Мустафа не обиделся на резкие слова. — Мой друг — не слабак: лишения, голод и боль он переносит с равным терпением. Даже под пытками не потерял достоинства. Это я не могу смотреть на его страдания, пусть бы он хоть на полдня забылся! Ладно, пойду дальше искать. Удачи тебе, Дубар, я убедился, ты — добрый человек. В выражении лица молодого мужчины была такая озабоченность, что Дубару захотелось ему помочь: — Вернись назад по улочке, где мы столкнулись, увидишь базар ковров. Недалеко живёт, — Дубар представил лицо Фаруза, и на мгновение запнулся в указаниях, а затем продолжил: — Не важно, кто живёт. Тебе нужно свернуть на боковую дорогу, и в самом её конце, в тупике, будет лестница. Спустишься и увидишь дверь со смотровым окошком, откуда, через выпуклое стекло, рассеивается жёлтый свет.* Этот приметный дом принадлежит пожилой даме, целительнице, которую зовут Кейпра. Мой учитель отзывался с огромным уважением об её таланте. Лицо Мустафы озарилось прямо-таки детской радостью. Подчиняясь порыву, он крепко потряс руку Дубара и, подмигнув ему, закричал во всю глотку: — Посторонись, поберегись! Меня укусила больная собака! Прохожие шарахнулись в стороны, давая проход, и Мустафа с лёгкостью пересёк площадь против движения людского потока, добравшись до нужной ему улочки. Провожая взглядом удаляющуюся фигуру нового приятеля, Дубар признался себе, чем этот сумасброд так его привлёк: повадки Мустафы напомнили Синдбада в юности. Такой же самоуверенный тип, игнорирующий авторитеты и опасности, уважающий физическую силу, но готовый сопротивляться любому принуждению. Тот, кто не спрячется за чужие спины, когда придётся драться — даже с тварью из другого мира.

*II*

Дермотт стоял на невысоком обрыве и перед его глазами, завораживая игрой воды, ветра и солнца, трепетало море. В полуденных лучах защитный магический щит вокруг острова переливался золотыми бликами. В воздухе бабочки и стрекозы, на воде и под водой стаи рыбок и другой морской живности беспрепятственно преодолевали прозрачный купол. Из бесчисленных трещин в скалах выползали маленькие зелёные ящерицы и сновали повсюду в поисках еды, не чувствуя над мордочками огромную магическую ловушку, расставленную для куда более опасных существ — тёмных тварей. В прибрежных водах плавали обрывки рыболовных сетей и мелкий мусор из надводного мира, а ныне — разбитые доски и ящики. Носимые волнами обломки не оставляли сомнения, что недалеко от берегов Хадасары произошло кораблекрушение. Ранним утром Дермотт велел воинам снарядить лодки, обогнуть остров и оставаться в море, чтобы вовремя выловить нуждающихся в помощи людей, если таковых принесёт волнами к магическому щиту. Трупы, не съеденные акулами, рано или поздно и без посторонней помощи прибьются к пляжу. Ведь соприкоснувшись с магией Хадасары, будут уничтожены живые, а мёртвых, кроме оживших мертвецов Турока, щит пропустит, не посчитав их угрозой. Ниже обрыва начиналась пологая осыпь, оттуда доносился хруст гальки — это люди из второго отряда ария спускались по тропинке к песчаному пляжу. Между скалами на береговой полосе они начали поиски подтверждения, что погибшее судно было из Багдада. Любые находки мужчины выносили из моря и складывали на песке. Воины проработали до сумерек: нашли монеты и украшения, серебряную утварь, вытканные из шерсти ковры, но такие предметы могли быть на корабле из любого порта на Ближнем Востоке. Дермотт спустился на пляж и рассматривал найденные вещи: среди ювелирных изделий он надеялся отыскать золотые броши в форме хищной птицы, поэтому снял с плаща свою, и кольнул палец булавкой. Напившись крови, маленький сокол засверкал, словно необычайно яркий светлячок, и взлетел с ладони, как живой. С высоты три человеческих роста крылатый охотник спикировал в груду разнообразных предметов, выловленных из моря, но быстро вылетел, потеряв к ним всякий интерес. Арию стало понятно, что артефактов, переданных когда-то калифу Багдада, сокол не обнаружил, а значит нет более смысла тратить магию Хадасары на поддержание его активности. Мужчина приложил уколотый палец к плечу, где по привычке застёгивал плащ, призвав своего хранителя обратно. Нежданно быстро небеса чернотой накрыли магический щит, твердь и море, будто колпаком, не имеющим конца и края, сообщая ищущим на земле, что их труды на сегодня окончены, ведь в темноте стократ сложнее заметить искомое. Потратив целый день, первый отряд тоже потерпел неудачу: морские волны не отдали им ни живого, ни мёртвого человека, и мучивший ария вопрос, куда же подевалась судно, полторы недели тому назад покинувшее Багдад, остался без ответа. Дермотт дал команду всем возвращаться в город. Когда воины поднялись на холм, то остановились в растерянности, понимая, что за время их отсутствия в городе произошла беда. С обрыва открывался вид на далёкие постройки, но источник огня и дыма с такого расстояния определить никто бы не взялся. Взволнованные мужчины пытались рассмотреть, уцелели ли их дома, и громко переговаривались друг с другом. Со стороны дороги раздался конский топот, и Дермотту удалось разглядеть очертания всадника. «Послали за мной», — отметил арий, но не успел задуматься, было ли это хорошим знаком или дурным — гонец спешился раньше. Вестником беды оказался молодой, крепкий человек, в сшитой на заказ для дворцовой стражи форме. — Мой арий, поспешите! — выдавил из себя запыхавшийся гонец. — Пожар в восточной части дворца. Пламя такое сильное, что угрожает расплавить золотой купол! — Моя сестра в безопасности?! — Когда начальник стражи приказал вас найти, она находилась в своей спальне. Не знаю смогли ли слуги добраться… Доставивший гонца конь заржал и мотнул мордой в сторону леса. Дермотт схватил животное за уздечку и, не дожидаясь подробностей, вскочил в седло, и вскоре пыль за ними уже клубилась по дороге к дворцу. Воины бросились бегом догонять всадника; лишь гонец остался на холме — он-то своими глазами видел, что творится в городе, и не торопился возвращаться в этот хаос. Арий пустил коня галопом. Вскользь мелькнула мысль: неужто исчезновение корабля из Багдада и пламя, охватившее дворец, — звенья одного заговора, направленного против рода гариев? Но иная, куда более жуткая догадка — что этот заговор увенчается успехом — вытеснила из разума первую. Годы тренировок не пропали даром — во мраке восточной ночи, когда деревья, кустарники, пригорки и ямы обретали незнакомые очертания, Дермотт не сбился с пути и держался в седле, будто сросся с конём. Чтобы не покалечить скакуна и успокоить терзаемую недобрыми предчувствиями душу, арий метнул вверх брошку. Предмет превратился в светящуюся птицу, и стал своего рода путеводной звездой, указывающей верный путь для человека и животного, двигаясь над их головами. Золотой сокол первым достиг городской черты — он пролетел мимо вооруженных наблюдателей на смотровых башнях, которые остались на постах, несмотря на пожар в сердце города, и мимо жителей города, что выбежали из домов и толпились на центральной площади, опасаясь подходить ближе к дворцу. Когда сокол пересёк второй волшебный барьер, окружающий сам дворец, то в одночасье утратил свою магическую суть и вновь стал брошкой, что со звоном упала на мостовую. Следом за золотой птицей появился всадник — и на полном скаку влетел в распахнутые двустворчатые ворота привратной башни. «Солнце Хадасары» был воздвигнут из многослойного прочного камня и представлял собой архитектурное чудо, где каждый четвёртый брусок был отлит из чистого золота и прочно вложен в стены руками ремесленников знающих тайны зодчества. По тому же замыслу были устроены пристань и главная площадь — вымощенные золотыми плитами и базальтовыми камнями, положенными в строгом порядке. Купол на восточной башне, что стояла особняком, был целиком золотым, поэтому в кромешной тьме создавалось обманчивое впечатление, что именно в Хадасаре по ночам Вечные прячут лучезарное светило, пока не приходит время вернуть дневной свет миру. Во внутреннем дворе Дермотт спрыгнул с лошади перед широкой ступенчатой дорогой, ведущей к парадной арке и трём башням: западной, в которой находился Золотой зал; восточной, где обитал благородный род гариев; и третьей, равной по высоте, служившей тюрьмой. Нескольких шагов было достаточно, чтобы он обнаружил своего неподвижного хранителя и пристегнул его к плащу. На территории, отгороженной родовой магией от любой магии, арий полагался на собственные силу и опыт. Перед появлением первой звезды дворец Хадасары выглядел величественно и неприступно, а ныне превратился в пылающий кошмар. От восточной башни в небо поднимались горящие искры и, словно огненные лепестки, падали на соседние крыши хозяйственных построек, где очагов пожаров ещё не было, где они вскоре появлялись. Рядом над гарийской конюшней гудело пламя, сквозь гул пробивались людские крики и ржание лошадей. Стены восточной башни колебались и дрожали в потоках раскалённого воздуха. Воины, перемазанные сажей, выстроившись в две цепочки, передавали друг другу ведра: к огню — полные, оттуда — пустые, но не решались подойти слишком близко, ощущая от дверного проема сильный жар, как в горне кузницы. С подветренной стороны суетились слуги: периодически обливая друг друга водой, они умудрялись вытаскивать из комнат вещи, оставшиеся на пути огня. Люди действовали слаженно, но победить пожар никак не удавалось, будто человеческих сил было недостаточно, чтобы сломить волю того, кто был виновен в появлении этого пламени. Кто-то из слуг заметил молодого хозяина, и мгновение спустя к нему подскочил Эглен — начальник дворцовой охраны. — Не понимаю, как такое могло произойти, — голос воина пресекся, он упал на колени. Вид ария внушил ему благоговейный страх — лицо Дермотта, подсвеченное пожаром, было бледным, но глаза сияли решимостью. — Мой отец вернулся? — Я послал гонца одновременно к нему и за вами, — поднявшись, деловито ответил начальник охраны, осознав, что наказание за случившееся временно отменяется. — Вы прибыли первым. — Значит, воля Вечных — чтобы я сберёг «Солнце Хадасары». Где гария? — продолжал спрашивать Дермотт, поднимаясь вверх по лестнице, на ходу расстёгивая кольчугу. — Она вместе со служанками около башни. Мы же используем песок и воду, как вы учили… — Эглен закашлялся, глотнув дыма. Дермотт одобрительно кивнул ему, остановился, пропуская спешивших слуг с полными вёдрами воды, и только тогда среди всеобщей суеты увидел женщину, на помощь которой рассчитывал. Уже не молодую, но благороднейшей внешности. Длинные волосы чёрного цвета, рассыпанные по плечам и её роскошная накидка были густо покрыты опавшим пеплом, так близко она стояла к огню. — Моя гария! Это — опасно! — невольно закричал он, и сам закашлялся. Женщина не обернулась на его голос, что показалось ему странным. Глаза Афилепы были устремлены на пылающую башню, словно она старались навсегда запечатлеть её гордые контуры. Прикрыв рот краем плаща, арий быстро приблизился к ней и с усилием повернул к себе. Надменные карие глаза, обведённые золотистой краской, выражали страх. Мгновение они смотрели друг на друга молча. У мужчины похолодело под сердцем, перед ним стояла не правительница города и могущественная ведьма, а нечто иное — живая статуя, не способная дать вразумительные команды слугам и страже. — Мама, поможешь спасти Мэйв? — спросил Дермотт мягче тона, присущего их диалогам. Он испугался, что разум покинул гарию из-за переживания за жизнь дочери. — Никому не совладать с Имрой. Это пламя — негасимое. — прошептала Афилепа. — Пока она не захочет… — Тогда я сам! — перебил её Дермотт и потянул подальше от угрозы. — Эглен, отвечаешь головой за безопасность гарии! — рявкнул он, когда они отошли на расстояние недосягаемости для пламени. — Приготовьте воду, что осталась. В две шеренги возле входа становись! — арий отдавал приказы властным голосом, внушая окружающим уверенность, что у их главного снова есть какой-то план. — Шевелитесь! — он осознавал, что ещё чуть-чуть и сгоревшие перекладины обрушатся, завалив оставшийся проход внутрь дворцовых покоев, и уже никто не сможет помочь арии Хадасары. Уставшие люди спотыкались и падали, Дермотт, обращаясь к одному, к другому, поднимал их, подгоняя, пока полукругом у входа не выстроились два отряда, готовых по команде, совершить ещё одно мужественное усилие в борьбе с огнем. — Туда не войти! — в коротком выкрике Афилепы слышалось страдание. Но Дермотт уже принял решение: он молча передал меч ближайшему стражнику, сбросил с себя кольчугу, нарукавники и наколенники, снял золотую брошь и иные украшения, способные раскалиться в огне. Затем, не мешкая, накинул поверх собственного плаща ещё один, взятый у Эглена, спрятал волосы под чалмой, кем-то потерянной и поднятой им с мостовой, и вылил на себя три ведра холодной воды. Жуткое затянувшееся молчание, повисшее над двором, сменилось его приказом: — Давай!!! Сотня пар рук взметнулись вперёд и вверх, выплеснув содержимое сотни вёдер на дверной проем восточной башни, куда на один вдох раньше ринулся молодой мужчина с решимостью берсерка. Пламя зашипело, умирая. Казалось, что общими стараниями людям удалось взять под контроль пожар. Кто-то из храбрецов, кинулся вслед за арием, но вовремя остановился. Мгновение, другое — и пламя вспыхнуло с новой яростью, закрыв фигуру мужчины, словно птица с горящими крыльями, что прикрывает птенца. С этажа на этаж Дермотт пробежал переходы внутри башни и, оказавшись в галерее под золотым куполом, повернул вправо к месту отдыха сестры, скорее по памяти, чем разглядев вход, из-за чёрных клуб дыма, бывших там повсюду. В два прыжка миновав короткий коридор, он оказался перед ещё одним полыхающим препятствием — дверной аркой. Около и в самой спальне пол был сделан из мраморной крошки, поэтому Дермотт знал, что это — последнее место, где его достанет огонь. Пламя сухим жаром обожгло щёку, но мужчина смог заглянуть в спальню. В центре просторной комнаты находилось громадное деревянное ложе с бессознательной арией. Чудеса чудесные: полупрозрачный шёлковый балдахин над кроватью не был тронут огнём. В стенных нишах Дермотт отчётливо увидел следы распространившегося пожара: сгорели книги, сами полки для книг, почернел от пламени окованный бронзой сундук, расплавился его замок. На полу кучкой пепла лежало то, что, видимо, было сегодняшней верхней одеждой девушки. Вдруг раздался звук хлопающих крыльев: кто-то живой и проворный задвигался у ног арии. Маленькое крылатое создание, напоминающее золотого сокола, к которому в семье гариев было принято относится, как к товарищу или защитнику, только неодушевлённому. Но Дермотт слышал, как стучит сердечко существа, трепыхавшегося на ложе и вспыхнувшего, словно зажжённая лампа, в какую подлили масла. «Мне мерещится. Надышался дыма», — убедил себя Дермотт. Он крепко закрыл глаза, а когда открыл их вновь, птица рассыпалась горящими угольками, и одеяло, доселе прикрывающее его сестру, начало тлеть. «Сейчас или никогда!» — подумал он и шагнул сквозь огонь.

*III*

Под палящими лучами солнца двое мужчин и девушка пытались постичь истинное положение дел. — Тэтсу, — избегая неосторожных выражений, заговорил Синдбад, повернувшись к самураю. — Поведай свою историю. Откуда ты? Как долго находишься здесь? — Достаточно, чтобы понять, что остров — ловушка, — ответил молодой мужчина. — С тех пор как вы появились, здесь стало ещё опаснее. — Мы не желаем тебе вреда, — проговорил капитан, подмигивая Брин, чтобы та подтвердила общую позицию, но девушка стояла молча, игнорируя подсказки Синдбада. «Не позволяй морскому бродяге отвлечь тебя!»— раздался в голове самурая голос господина. — Мне приказано не верить тебе и тёмной ведьме, — сухо произнёс Тэтсу. Капитан пожал плечами. Он решил не придираться к словам самурая, который с момента их встречи твердил, что получает откуда-то приказы — жестокие и противоречащие здравому смыслу. — Как пожелаешь. Но я предлагаю объединиться против силы этого острова, чтобы ослабить её. — Обратись к даймё, я подчинюсь его решению, — перебил Синдбада самурай. — Он — невменяемый? — не выдержала Брин. Синдбад шикнул на девушку: — Помолчи! Пока я буду говорить с уважаемым человеком! — капитан жалел несчастного воина, но будучи честным самим с собой, не мог всерьёз вести переговоры с чьим-то навязчивым бредом. «Он не знает ни наших обычаев, ни правил поведения. Он хуже потерявшегося ребёнка: вызывает раздражение и жалость одновременно. Через мгновение будет умолять нас оказать ему помощь и поддержку», — презрительно заявил даймё. Тэтсу хранил молчание, поэтому Синдбад выбрал направление в разговоре наугад, как искал бы путь в порт, заблудившись в неведомых водах. — Мне самому остров внушает необъяснимую тревогу. Взгляни на статую, напоминающую ящерицу. Недавно мне померещилось, что она протягивала лапу к моему горлу, что неудивительно после трёх суток без воды. Поэтому встреча с тобой — лучшее, что на неделе предложили мне Вечные. Если знаешь, где можно утолить жажду, я буду благодарен и разделю с тобой все открытия, какие сделаю на этих берегах. Помоги — и место в лодке тебе обеспечено. — Я бы не бросалась такими обещаниями, — прошептала Брин. А Синдбад продолжил говорить как ни в чём не бывало: — Если удастся найти запасы воды и какой-то еды, к вечеру выйдем в море. «Коварный план», — зашипел голос в голове самурая. — «Позволишь им завлечь нас в другую ловушку? В лодке мы окажемся в его власти и зависимы от его умений». — Я вырос в семье рыбака. Отец брал меня с собой, и наравне с ним я боролся с волнами в открытом море. — проговорил Тэтсу куда-то в сторону. — Какое везение! — тут же подхватил тему Синдбад. — Почту за честь, если именно ты, как бывалый рыбак, выведешь лодку из прибрежных вод. — капитан выразительно посмотрел на Брин, ожидая похвалы, раз такая светлая идея пришла в его не менее светлую голову. Девушка натянуто улыбнулась. — Но весь мой опыт в море — бесполезен. — закончил фразу Тэтсу. — Попытка распрощаться с островом закончилась очередной неудачей. — Очередной? — переспросил Синдбад, нахмурившись. — Ты пытался? У тебя есть своя лодка? Или вплавь? — нервничая, капитан, засыпал нового знакомого предположениями, но тот и не думал что-то прояснить. — Здесь прекрасное место, чтобы умереть. Почему ты хочешь покинуть остров, чужестранец? — невозмутимо задал интересующий его вопрос Тэтсу. — Ты смирился с мыслью о смерти, и это — достойно уважения. — осторожно ответил Синдбад. — Но я беспокоюсь не за себя, а за жизнь девушки. — мужчина указал на Брин. Тогда Тэтсу вновь удостоил ведьму вниманием и с удивлением отметил некоторую вольность в её одежде: платье оказалось рваным, а эту деталь ранее он проглядел. Ведьма же почувствовала себя неуютно от чересчур придирчивого взгляда. — К тому же, мне дорога моя жизнь вне этого острова. — продолжил капитан. — Во время шторма, я и мой брат разделились, и больше всего на свете я хочу вернуться к нему. — Веская причина, — сказал Тэтсу. — Понимаю, почему ты так рвёшься выбраться отсюда. И с тем большим сожалением я говорю тебе, что нет никаких шансов в борьбе с этим островом. — Просто скажи, где найти питьевую воду, — вмешалась Брин. — И мы оставим тебя в покое. Синдбад неодобрительно посмотрел на ведьму: из-за женского нетерпения разговор рисковал вернуться в исходную точку — ту, где все присутствующие вновь попытаются убить друг друга. «Их жизнь или смерть не касается меня, а значит ты не станешь им помогать!», — велел даймё. Тэтсу не успел озвучить решение даймё. В полной тишине, когда даже волны накатывали на сушу бесшумно, раздалось хлопанье крыльев: кто-то приближался к ним — быстро и низко, и самураю показалось, будто хищник спикирует прямо на него. Синдбад тоже услышал как ветер ударял по птичьим перьям, и в первые мгновения проигнорировал изменение сил на острове: они ведь находились у моря, где обычно кормятся чайки. Брин быстро подняла голову и переменилась в лице. Капитан сперва посмотрел на неё, а не в небо: по её худеньким плечам пробежали мурашки — как от пронизывающего ветра, несмотря на нестерпимую жару. Затем он повернулся к источнику звука: из бескрайней лазури к ним приближалась удивительная птица — размером похожая на обыкновенного падальщика, по рыжему оперению — на попугая, а по грации полёта — на одну из разновидностей сокола. Солёный ветер трепал её перья. Снижением, похожим на атаку, птица приземлилась на коготь каменного сцинка, но из-за манёвра потеряла перо из хвоста. Скользнув когтями по камню и раскинув крылья от зноя, она принялась охорашивать пёрышки с полным безразличием к близости людей. При виде такого чуда, открывшегося перед ними, Тэтсу почтительно склонился, Брин отошла за спину капитана, а у Синдбада от волнения перехватило дыхание. Заворожённо он следил взглядом за пушинкой, медленно кружившей над волнами. И вот она соприкоснулась с водой, утратила своё яркое свечение, потухла… и рассыпалась пеплом, что смешался с морем... Противоположные побуждения боролись в нём, пока Синдбад наконец не произнёс вслух то, что смутно чувствовал с самой той поры, как принял решение искать приют на сверкающем берегу: — Дорогой Учитель, а мечты-то сбываются. Я нашёл остров Радости...