МЕЧ, КАРАЮЩИЙ ТЁМНЫХ ТВАРЕЙ

*I*

На узкой улице, почти пустой в послеполуденное время, у небольшого дома, стоявшего на самом краю ряда таких же старых строений с покосившимися крышами, остановилась женщина, запахнутая в серый плащ. От близости моря белая глина на стенах облупилась, открывая зеленоватые пятна мха на тёмном камне. Этой постройкой город обрывался; дальше тянулся песчаный пляж и редко посещаемая кораблями бухта. Два удара по дверным доскам, затем — два нажатия на массивную железную ручку, и гостья стала ждать. С отмели доносились крики чаек, слабый шум прибоя, разбивающегося о гальку, а из-за двери — шорохи, предвещавшие чьё-то осторожное приближение. — Капитан Ибрагим? — позвала она тихо. — Мне нужен твой мудрый совет. За хорошее вознаграждение, разумеется. — Чем заплатишь за мою помощь? — проворчал простоволосый седой мужчина, выглядывая из-за полуоткрытой двери настолько, чтобы женщина заметила арбалет, зажатый в его руке. — Слышал ли ты, чтобы чужаки, люди ранее тобою не замеченные на причалах столицы, заказывали лодку прошлой ночью? Или этой? — спросила незнакомка, поправив выбившийся из-под капюшона рыжий локон. — Мне нужны точные сведения. — Чем заплатишь за мою помощь? — повторил морской бродяга, убрав стрелу с ложа, раз угроза не произвела должного впечатления. — Десять солидусов выплатят тебе у рия Бэйлаба, когда отдашь это, — сказала она и протянула ему обтёсанный в виде шарика кристалл обсидиана. Старик взял его, повертел в пальцах, словно опасаясь поверить во внезапную удачу. На бусине был высечен знак «10» — отметина, превращающая скромный кусочек обсидиана в ценность, несоразмерную его величине. Это было подтверждение выигрыша, причитающегося её обладателю за победу бойца на арене. — Лодку? — протянул капитан Ибрагим, морщась. — Дай подумать. На неделе был только один тайный груз. И работали проверенные люди. Он собирался сказать больше, когда где-то в небе раздался странный шелест: над улицей промелькнула проворная тень. Мужчина стушевался. — Ты привела вестника дома гариев к моему порогу?! Гостья подняла глаза и тоже увидела золотого сокола, зависшего над крышами домов. Металлический скрип его крыльев отдавался эхом между стен. — Не переживай, — невозмутимо сказала она. — Это не за твоей головой, старик. Просто убирайся в дом и не высовывайся. Понял? — П-понял… — пробормотал моряк и поспешно захлопнул дверь. Женщина махнула рукой на трепыхавшуюся над её головой металлическую птицу. — Лети прочь. Ты всё испортил. Сокол сделал круг над улицей и опустился на крышу соседнего дома. И если бы золотые глаза обладали подлинным зрением живого существа, он, подобно настоящей птице, вертел бы головой, неотрывно следя за женщиной. Вместо этого, он застыл наверху, как украшение для крыши. Она бросила на драгоценное создание откровенно злой взгляд: непрошеный спутник, неподвластный ей, явился в неудачный момент, когда скрытность и осторожность были на вес золота. Сделала шаг прочь, но охотник, взявший цель, встрепенулся. Скрип распрямляющихся крыльев разнёсся по пустой улице — преследование было неизбежно. Женщина прикинула длину дороги в обоих направлениях. Песок у бухты замедлит бег, открытое пространство обнажит её намерения— там шансов не было вовсе. Зато меж тесных кварталов, а ещё лучше, под многочисленными арками и навесами центральной части города, можно было попробовать спрятаться от магии Хадасары. Неожиданно сокол сорвался с крыши — не за ней, а навстречу кому-то другому. И прямо на неё почти бегом вышел рыжеволосый, широкоплечий мужчина в золотой броне.

*II*

Дыхание ария Хадасары было сбившимся от быстрой ходьбы; под плащом из золотого атласа по спине стекал пот; послеполуденное солнце било в глаза, обжигало лицо и шею, но он то и дело поднимал голову к небу, опасаясь упустить из виду шустрого проводника. Сокол опустился ему на плечо. Дермотт приложил руку к сердцу — и металлическая птица, послушно сложив крылья, вновь стала брошью на плаще. Затем арий Хадасары встал поперёк улицы, точно драккар, поставленный на якорь в самом узком месте пролива. — Здравствуй, Мэйв, — произнёс он, хмурясь. Дермотт по-военному привычно осмотрелся, отмечая возможные укрытия недоброжелателей, с намерением убедиться, что никто с оружием или дурным глазом не стоит у ближайших к ним стен. Прохожих не было — не потому, что город был мало населён, а потому, что в такой зной даже самые выносливые предпочитали затенённые внутренние дворики и беседки у фонтанов. — Здравствуй, Дермотт. Жаркие нынче времена в Хадасаре, — проговорила наследная ария, сознавая, что скрываться более нет смысла, а убегать — времени. — А бывало по-другому, сестра? — тотчас сменив озабоченность на добродушие, ответил её преследователь. Он покачал головой, оглядывая её с ног до головы, внезапно прозревший, что перед ним не девчонка из его воспоминаний, а настоящий стратег. — Что ещё за переодевание? — хмыкнул арий. — Ты украла плащ тюремного стража? — Кто-то беспечный положил и забыл, — пожала она плечами. — Я решила, что ему он больше не понадобится. — Как прошла мимо караула? — У девушек свои секреты, — уклончиво ответила Мэйв, подходя ближе. Дермотт фыркнул, но выражение его лица стало суровым, когда девушка откинула капюшон и ослабила завязки на плаще. — И что за… — он осёкся, подбирая выражение. — тряпка на тебе? — Нужно было не выделяться, — невозмутимо сказала она. Сквозь удивление в его глазах пробилось сомнение. — Танцовщицы у рия Лабэйбы выглядят скромнее. Тебе повезло, что мужчины из таверны не бросились за тобой следом, как за золотой пылью, сыплющейся из дырявого мешка. — Между прочим, такое одеяние выбрала гария Хадасары для дворцовых служанок. — На какой-то другой деве, — Дермотт хотел добавить, что имеет ввиду ту, что ниже ростом и плоская, как доска, но вовремя сдержался. — Не на моей сестре, зрелище, было бы менее… впечатляющим. Мэйв мельком взглянула на себя. — Не вижу беды. Да, коротковато. Зато удобно двигаться. — А я вижу. Куда больше, чем хотел бы. И чем полагается показывать незамужней деве твоего положения! — заявил старший брат, теряя терпение. — Тебе не по размеру. Ткань трещит, везде обтягивает… — он приблизился и одёрнул на ней плащ. — Ты немедленно отправляешься в западную башню. Мыться. Переодеваться. Обедать. Готовиться к приёму. — Мой план был другой, — заявила ему Мэйв, глядя прямо в глаза. — Тогда объясни, — произнёс Дермотт, не повышая голоса, однако в спокойствии его тона слышалась сталь. — К чему эта твоя затея? Если не хочешь выходить замуж в этом году, могла бы попросить отца или моей поддержки. Девушка звонко рассмеялась, и Дермотт ощутил неловкость: неужели он и впрямь мало понимает, какие порывы движут его сестрой? — Я живо представляю, как ты и отец сообщаете матери, что мне следует повременить с браком, — сказала Мэйв с весёлым огоньком в глазах. — На ум отчего-то сразу приходит попытка спуститься в жерло вулкана. Арий помрачнел, признавая — пусть и не вслух, — что, предлагая такой выход, не учёл основную переменную. Женщину, чьё мнение в этой стране, сколько он себя помнил, было решающим. — Хватит смеяться, — буркнул Дермотт. — Наша семья желает тебе только добра. — Если дворец подожгли не безумцы, а люди с умом, — продолжила Мэйв серьёзно. — Они попытаются спастись, покинув Хадасару. Причалы под охраной, но остров не заканчивается воротами гавани… Дермотт молчал, всматриваясь в её черты — удивительно спокойные для той, кого в полночь всем городом доставали из огня. И думал, что сестра пришла к тем же выводам, что и он сам. Не призвав воинов и не ища его защиты, она отправилась искать виновных в злачные места, куда его мысль и не забрела бы. И лишь по прихоти случая их пути пересеклись — а если бы нет? Сердце его сжалось от запоздалого ужаса. — А если бы твой план закончился ножом под рёбрами? Или над тобой надругались? — спросил он наконец. — Зачем ты влезла в дело, что должны решать мужчины между мужчинами? — Затем, зачем и ты, когда вбежал в охваченный огнём дворец, — ответила она. Простота и прямота её слов были словно удар, от которого он не смог уклониться. Перед его глазами вновь возникли дым, крики слуг, жар, куда страшнее нынешнего солнца, и неподвижное тело сестры на тлеющих простынях. — Ты — наследная ария Хадасары, — жёстко сказал Дермотт. — Не бродяжка с окраины. Не девка из таверны.И не воин под моим началом. Тебе следовало остаться там, где я решил, что ты в безопасности. — Я — та, кто чуть не сгорела в собственной спальне, — возразила Мэйв. — И если бы не ты… Она запнулась на полуслове, перевела дыхание и договорила: — Спасибо, брат, что вынес меня из пожара. — Только не делай из этого подвига, сестра, — Дермотт принял благодарность коротким кивком. — Что бы ни случилось, я всегда стану между тобой и опасностью. — Я знаю, — улыбнулась ему Мэйв. — Потому и прошу помочь мне сейчас… — Немедленно во дворец! — отрезал арий. Кот, гревшийся у стены, дёрнулся и метнулся к противоположной стороне улицы; где-то неподалёку захлопнулись забытые открытыми ставни. Мэйв укоризненно покачала головой. — Ты пугаешь моих подданных. — И не вздумай продолжать своё расследование, — проговорил Дермотт, сдерживая рык. — Но… когда поджигатели моего дворца гуляют на свободе, я не могу разглядывать портреты женихов и свитки с их родословными. Мне нужны ответы. Ты видел тех, кто устроил пожар? Мужчина глубоко вздохнул, глядя куда-то мимо неё; в памяти всплыло другое видение — птица с рыжими перьями, чуть меньше сокола, осыпающаяся пеплом и искрами прямо на постели его сестры. — Нет. Я пришёл поздно, когда пламя уже разгорелось. Потому мне нелегко выйти на след виновных, хотя у меня в кулаке вся власть над городской стражей, — нехотя признал он свою беспомощность. — Но день ещё не окончен. — Значит, у тебя тоже есть план? — глаза Мэйв вспыхнули неподдельным интересом. — Ну… поделись же. Дермотт знал — уступи он сегодня, и завтра она пойдёт ещё дальше. «Куда ей замуж? Зачем ей покидать родной дом? Кто будет сдерживать её стремительный ум и дерзкое сердце в чужой стране?», — с тревогой думал старший брат, глядя в лукавое личико, где просьба была лишь маской для упрямой воли. Но вслух сказал: — Мой план прост. Я буду твоим щитом. Обо всём прочем поговорим после праздника. Не слушая протестов, он взял сестру за руку и повёл в сторону дворца — так ведут тех, кого любят сильнее, чем доверяют, чью свободу приходится ограничить ради их же спасения.

*III*

Филипп подошёл в назначенное время к условленному месту встречи — три промежутка тени гномона после полудня и у статуи коня. Плащ его был распахнут, движения — нетерпеливы, а во взгляде читалась досада человека, которому судьба посулила слишком много и тут же отняла обещанное. — Никто, — обронил капитан, не оборачиваясь, когда услышал за спиной стук сапог с подошвой, окованной золотом. — Ни рабочие, ни носильщики, ни лодочники, ни мальчишки на пристани, ни старухи на базаре. Никто мою красавицу не видел. — Тебе есть что мне сказать? — спросил он, повернувшись, пристально глядя в лицо арию Хадасары. — Ничего такого, что стоило бы твоего ожидания, — сдержанно ответил Дермотт. Он встал рядом, спрятавшись в тени статуи, делая вид, будто разглядывает прожилки на мраморе. Лицо оставалось невозмутимым, но в глубине глаз таилась усталость и нечто тревожное, сродни вине. — Город велик, — добавил Дермотт. — И память у людей короткая. Особенно в такую жару. Здесь после полудня забывают, каким был рассвет. — Ты сегодня много шутишь, — сухо заметил Филипп. — Как же иначе, когда друг выглядит так, будто солнце прожгло в нём дыру. Слушай, — он заговорщически наклонился ближе, — Рий Лабэйба будет счастлив видеть тебя своим гостем. Лучшие комнаты, дорогое вино, любые танцовщицы — выбирай хоть по цвету волос, хоть по изгибу бёдер. Я беру расходы на себя. Филипп усмехнулся, но улыбка вышла натянутой. — Щедрость твоя не знает берегов, друг мой. — Считай, что я оплачиваю твоё хорошее настроение, — хмыкнул Дермотт. — Капитан с тяжёлым сердцем — дурной знак для города, кормящегося дарами моря. Особенно сегодня. В день, когда будущая правительница переступает порог совершеннолетия. Филипп нахмурился, словно вспомнил о чём-то неприятном. — К слову о сегодняшнем приёме… — капитан провёл ладонью по лицу. — Празднество начнётся, когда дневной жар спадёт, — перебил его арий. — Столы накроют в Золотом зале, что остался невредимым после пожара. Послы, женихи, подарки, благодарственные речи… — он поморщился с преувеличенным страданием. — Нужно присутствовать, кивать, изображать восторг и заботу о мире между державами. — Ты уж прости, друг мой, я избегаю скучных сборищ. Пусть Ахмет доставит сундук во дворец и поклонится гарии Хадасары от моего имени, — сказал капитан. — У меня нет сил для пустых речей и притворных улыбок, — добавил он серьёзно. — Вот и отлично, — слишком поспешно откликнулся Дермотт. — Значит, ты отдохнёшь у рия Лабэйбы. А мне придётся проследить, чтобы женихи не перепутали вино с ядом, а учтивость — с вольностью. Но после… — арий сделал усилие, чтобы выглядеть беззаботно. — Как только представление закончится, я весь в твоём распоряжении. Филипп улыбнулся другу, и колючка разочарования, саднившая в сердце, выпала, позволив ему вдохнуть свободнее. — Послушай, — сказал Дермотт, положив руку на плечо капитана. — Завтра, клянусь самой Имрой, ты проснёшься с другим настроем. Арий Хадасары простился с наместником Корадона до вечера и направился в центр города быстрым шагом, в голове выстраивая следующие хода. Улыбка исчезла с его лица почти сразу, как только Филипп отвернулся. Однако путь его лежал не к дворцовым воротам. Дермотт свернул к единственной башне в городе, не пострадавшей от огня: она стояла обособленно и была сложена целиком из огнеупорного камня. Арий Хадасары шёл к тюрьме. Нужно было убедиться, что самые заинтересованные лица — его отец и мачеха — не узнают о выходке Мэйв. Он и сам ещё не знал, какую цену придётся заплатить гарийской семье за случайно проскользнувшую в город рыжеволосую тень в сером плаще.

*IV*

Дермотт подошёл к тюремной башне. Ворота были закрыты, на посту стояли трое стражников, выпрямив спины и держа оружие наготове. Его появление они встретили с осторожным почтением. Дермотт, лишь кинув взгляд, отметил интересующую его деталь: на одном из мужчин не было плаща. — Сообщите мне всё, что здесь происходило, — сказал арий твёрдо. — Были ли происшествия? Стражники переглянулись. Можно ли считать происшествием то, что всех заключённых ночью перевели из тюрьмы в казармы, и теперь они сторожат свою будущую госпожу? — Происшествий не было, мой арий, — сказал глава тюремной стражи. — А плащ вашего товарища? — поинтересовался Дермотт. — Куда он делся? — Плащ? — переспросил глава, слегка растерявшись. — Почему ты одет не по форме? — сурово воззрился он на подчинённого. — Должно быть, потерял во время пожара, — ответил тот без задней мысли. — Я с ночи на тебе его не видел, — подсказал второй стражник. Дермотт не стал продолжать расспросы о судьбе плаща: целью его было не искать пропажу, а предупредить поиски. — А моя сестра? — спросил он далее. — Всё ли с ней в порядке? — Наша госпожа в полном порядке, мой арий, — уверенным тоном сообщил глава стражи.— С ней — служанка. — Та самая, которая была с ней, когда я занёс на руках арию после пожара? — уточнил Дермотт. — Да, рия Варна. Принесла платья на примерку на выбор для вечернего приёма. Потом сладости и горячее. С тех пор, они всё время вместе. Дермотт прислушался. Поначалу до него доносился шум дворца, который ещё не до конца оправился от пожара: скрип колёс, лёгкое ржание, торопливые шаги слуг, обрывки распоряжений придворных. Где-то хлопнула дверь, упала посуда, зашипела кошка, оборвалась струна арфы, — в этих звуках угадывалась суета приближающегося праздника, которым спешили скрыть следы вчерашнего бедствия. Затем он уловил женский голос, читающий нараспев стихи о любви — строки, что заучивают наизусть девы, хранящие добродетель и всё ещё ожидающие своего героя. В чтении чувствовалось старание: голос не просто произносил рифмы, но бережно вёл каждую строку, словно опасаясь исказить её смысл. Дермотт поймал себя на том, что слушает внимательнее, чем собирался, и мог бы внимать ему и дольше — если бы почти сразу не понял главного. Рия Варна великолепно подражала арии Хадасары. Настолько убедительно, что стражники были уверены: в тюремной башне две женщины читают друг другу вслух, коротая время до начала приёма. Он усмехнулся про себя. Сколь часто, должно быть, умение незаметной служанки помогало Мэйв сбегать из дворца? Он привык считать сестру смелой и сумасбродной, а тут нашлась ей достойная поддержка. Нет, дерзкую девицу следовало проучить. И думал он вовсе не о Мэйв.

*IV*

Дермотт повернул ключ в замке караульной комнаты под крышей тюрьмы — той самой, что по прихоти Афилепы и согласно его решению стала временными покоями арии Хадасары. Едва щёлкнул замок, как изнутри раздался встревоженный женский голос. — Не входите! Ария переодевается к празднику! Дермотт скривился. Служанка пыталась удержать за дверью всякого непрошеного гостя — и прежде всего стражу. Этими словами она словно опустила занавес из дыма, надеясь скрыть пустоту за дверью. Если бы явились стражники, они, конечно, уважительно отступили бы, рассыпавшись в извинениях, но Дермотт знал: арии за стеной нет. Он без колебаний толкнул дверь и вошёл. — Мой арий… — Варна ахнула и неловко склонилась в поклоне, придерживая шлейф. Шёлковое платье, просторное ей и в груди, и в бёдрах, с непривычки путалось под ногами. — Я… я вовсе не хотела… — Не хотела чего? — перебил её Дермотт. — Надевать одежду госпожи или изображать её присутствие там, где не найти и пряди её волос? — Правда… я просто старалась, чтобы… чтобы никто не догадался, что ария… — девушка указала рукой на пёстрый ворох шёлка на полу: разноцветные платья были связаны между собой в подобие каната, — На некоторое время покинула башню… — Некоторое? Это какое, позволь узнать? — арий не удержался от едкого тона. — До… начала приёма… — прошелестела одними губами Варна. — Интересно… — сказал он, приближаясь ещё на шаг. — Как смело ты лжёшь члену гарийской семьи… Ты ведь уверена, что она уже отчалила в Багдад или Басру?! — Я не знаю, — тихо, но твёрдо ответила Варна. — Но если бы наша ария распорядилась скрыть её исчезновение, вы бы… вы бы тоже сделали то же самое, не так ли? Дермотт приподнял бровь. Её ответ был не оправданием, а короткой, но смелой атакой, обращённой к нему и как к брату, и как к подданному. — Хм… — его голос стал заметно мягче; он и сам не ожидал, что сообразительность служанки произведёт на него такое впечатление. — Я рад, что у моей сестры есть столь преданный человек. Скажи, Варна, тебе самой не страшно быть пойманной на лжи? Ты понимаешь, что сделает с тобой гария, если удача однажды отвернётся от вас обеих? Смерть покажется тебе милостью. Тебе не интересно узнать, что с тобой могу сделать я в наказание за дерзкую ложь? — Страшно, мой арий, — призналась она, но в голосе слышалось упорство. — Но я защищаю ту, кто важнее всех. Так, как мне велела та, кто важнее всех. — Разумно, — сказал Дермотт, шагнув ещё ближе. — Мне пригодится запомнить твоё имя. И приглядывать за тобой какое-то время. Или ты решила, что крик «Ария переодевается к празднику!» сойдёт тебе с рук? — Мой арий, вы будете… смотреть на меня? — Варна вспыхнула, как дикий мак в колосьях проса. — Ой, я хотела сказать, следить за мной? — Возможно, — ответил он, задержав взгляд на её разрумянившейся щеке. — Мне любопытно, на что ты ещё способна ради своей госпожи… и, быть может, ради меня. Готова к испытанию? — Я… я… — она растерялась. — Чем я могу вам помочь? — продолжительное смущение делало её только более очаровательной. — О, дело тебе знакомое, — сказал Дермотт, позволяя себе насладиться мгновением силы. — Солгать. По меньшей мере трём охранникам, начальнику дворцовой стражи Эглену, десяткам слуг, распорядителю приёма… и не забывай о двух членах гарийского дома и сотне гостей, чьи глаза направлены на золотой трон. — О… — выдохнула Варна, осознав, что арий лишь шутит. Не тогда, когда описывал паутину лжи, в которую мог бы её втянуть, а тогда, когда позволил ей на миг поверить, что его интерес к ней искренний. Мысль эта осталась невысказанной. Она держалась, чтобы не расплакаться, под пристальными взглядами рыжеволосого великана, словно воин в первом ряду фаланги перед тучей стрел. — У вас же был план, на случай если она всё-таки не появится на приёме? — продолжил Дермотт, злясь на себя, что его задело упорное молчание служанки. — Арию Хадасары в день рождения одолела заморская хворь, или робость перед знатными женихами — или, на худой конец, острый приступ хитрости. Недуг редкий, но крайне удобный… Всё то, что он не мог — и не имел права — высказать собственной сестре, ибо с этого дня Мэйв формально стала его госпожой, он выговорил её служанке. Он бы, пожалуй, повысил голос — но Дермотт никогда не позволял себе кричать на женщин, даже если те стояли значительно ниже его по положению. К тому же Варна происходила из хорошей семьи: её отец служил конюхом у самого гария, и благодаря покровительству Сагрунна девушка получила воспитание, достаточное, чтобы, судя по всему, читать любовные стихи. Именно девичьи надежды — на любовь с первого взгляда, на любовь, побеждающую обстоятельства, на слияние любящих душ, на то запретное, что заключено в слезливых строках, которые ему довелось только что услышать, — и привели её к участию в затее его сестры. Не как слепое орудие, но как человека, сознающего последствия выбора своей госпожи и потому виновного вдвойне. Дермотт ощутил нежеланное волнение: он стоял близко к молодой девушке, одетой как благородная дева. Шёлк на её плечах показался ему тоньше дозволенного, а движения её груди — исполненными смятения. Ему захотелось вдохнуть в её дрожащие губы немного своего дыхания, тепла и поддержки. «Всё-таки стоит посещать гарем», — мелькнула у него отрезвляющая мысль. — «Если меня уже привлекают плечи и губы служанок»… Глубокий выдох принёс облегчение, и томление, стянувшее его живот и наполнившее комнату невысказанным желанием, ослабло. Варна в изумлении подняла на него глаза — настороженно, готовая ко всему. — Я встретил Мэйв в городе, — наконец признался он. — Гария опять наказала госпожу? — поспешно спросила Варна. — Я скрыл её проступок от гарии. От всех, — откровенно продолжил Дермотт. — Поступил именно так, как ты и предполагала. И потому мне нужна твоя помощь. Он кивком указал на разбросанные платья. — Собери всё. И немедленно отправляйся в западную башню. Я велел ей идти туда и сделать вид, что она там была с самого утра. — Спасибо за понимание, мой арий, — произнесла Варна, всё ещё не веря, что буря миновала. — Позаботься о том, чтобы Мэйв выглядела ослепительно. Пусть никто не усомнится, что она ночевала под балдахином, завтракала с золотого подноса, и гуляла в дворцовом саду. Пусть послы увидят наследную арию такой, какой они ожидают её увидеть. Дермотт направился к двери, но, взявшись за засов, обернулся. — А стража… — он усмехнулся, — это уже моя забота. Сегодня они будут видеть лишь то, что позволю им я.

*V*

Высокие двери, облицованные золотом, распахивались одна за другой, впуская гостей острова Вечности под своды гарийского дворца. Разноцветные ковры, сотканные из шерсти ягнят, лежали на мраморных полах; по периметру зала стояли золотые вазоны с высаженными в них пальмами, а рядом — многоярусные держатели из золота, щедро уставленные восковыми свечами. На столах благоухали цветы, разложенные в золотых чашах, и мерцали масляные светильники, наполняя Золотой зал тёплым светом. Гости, ступая по нежному ворсу, ощущали себя словно в другом мире — извне дворец был словно треснутая от жара глиняная чаша, внутри же утопал в безупречной роскоши. Ни разрушений, ни запахов гари, стены были белы, мрамор начищен, мебель казалась только что привезённой с базара, посуда из золота сверкала, словно отлита этим утром. Зацепиться взглядом за что-либо было трудно — и в этом заключалась сама суть живущих в этом величественном доме: здесь не приемлют ошибок, и каждый, кто переступал этот порог, сразу понимал, с кем ему предстоит иметь дело. Пока гости занимали предназначенные им места и переговаривались вполголоса, распорядитель приёма поднял руку. Этот жест был замечен сразу: из боковых проходов вышли слуги и без суеты, стройным порядком направились к столам. По знаку распорядителя приёма они начали вносить и расставлять тяжёлые золотые подносы. На них лежали жареные ягнята, поданные целиком, с хрустящей кожей и мясом, источающим сок и аромат пряных трав. Следом слуги поставили подносы с верблюжатиной и птицей, томлёной в мёде и специях, украшенные красными зёрнами граната и листиками мяты. Последними внесли сладости: горки пахлавы, засахаренные фрукты, миндаль в сиропе и пастилу, мерцающую янтарным блеском под светом свечей. Когда столы были уставлены яствами, слуги разместили золотые кувшины с кровью винограда и граната, напитки из ягод и инжира, настои с мёдом и пряностями. В сердце Золотого зала, на возвышении, восседали Афилепа и Сагрунн — каждый на своём троне, отлитом из золота. Супруги принимали приветствия придворных и гостей кивками и лёгкими улыбками, за которыми скрывалось множество оценивающих мыслей. Официальная часть приёма пока не началась, приветственные речи ещё не звучали, что придавало происходящему особую напряжённость. — До сих пор ни Мэйв, ни Дермотта, — произнесла Афилепа. В её голосе слышалась не столько тревога, сколько раздражение человека, привыкшего к порядку. — Что они себе позволяют, эти непослушные дети? Сагрунн пробормотал нечто неопределённо-согласное, не отрывая взгляда от подносов, ломившихся от яств, которые слуги как раз проносили мимо стола, отведённого для гарийской семьи. — А между тем, пока дочка наряжается, — произнёс он с оттенком досады, — жареный ягнёнок остынет… — Вы опять о еде, — Афилепа бросила на мужчину взгляд, метающий искры. — Вы помните, для чего мы здесь? Нам надлежит выдать дочь замуж, и чем скорее, тем лучше. Тем временем распорядитель начал представлять прибывших. — Раджа Маран из земель Чола! В центр зала вышел молодой мужчина тучного сложения в огромных размеров чалме и роскошном белом халате с золотой каймой по подолу. Он поклонился правителям Хадасары, но сделал это с видимым усилием — чрево его воспротивилось излишней поспешности. Среди гостей послышались покашливания, похожие на сдержанные смешки. Однако лишние звуки прекратились, когда четверо хранителей даров, одетые в джоти цвета куркумы, чтобы ничто в их облике не спорило с сиянием господина, внесли в зал два громадных слоновьих бивня. — Пусть между этим домом и землями Чола будет мир столь же крепкий, как эти бивни, — сказал раджа Маран через переводчика-брахмана, слегка кивнув и сделав важный жест ладонью, символизирующий дружбу и доверие. Он широко улыбался и цокал языком, но глаза оценивали убранство дворца. — Хм… будь моя воля, я бы отсрочил замужество моей малышки на пару лет, — буркнул Сагрунн. — Но воля не ваша. И даже не моя, — сквозь зубы прошипела Афилепа. — Скажите, что-то приятное гостю, он — завидный жених. — Этот? — глаза будущего тестя округлились. — Он не может наклониться. Как он взмахнёт саблей? — О, дорогой муж, достаточно того, что у него есть слуги, способные носить сабли, — Афилепа положила ладонь на руку Сагрунна, не переставая улыбаться. — Либо приветствуйте гостя, либо я, — её острые ногти, украшенные расплавленным золотом, вонзились ему в тыльную сторону кисти.— Сделаю это по-своему. — Да будут благословенны ваши шаги в моём доме. Садитесь под моей защитой и говорите без опасения, — громогласно произнёс Сагрунн. Затем слегка наклонился к жене и тихо добавил: — Я всё сказал правильно, дорогая? — загорелое обветренное лицо гария Хадасары выражало такие оттенки раздражения, на которые он только был способен. Брахман-переводчик донёс смысл приветственных слов радже Марану, и тот удовлетворённо кивнул. — Приём только начался, не смейте же ставить мне препятствия, — мило улыбаясь прошептала Афилепа. — Достаточно того, что моя дочь и ваш сын, очевидно, делают это. Вы представляете сколько усилий, учитывая несчастия и невзгоды на морских путях, я приложила, чтобы всё это изобилие появилось на нашем столе? Мой брат, калиф Багдада, потерял корабль в том шторме. А пожар? Нам всячески нужно показать приезжим, что мы справились с его последствиями… — Племянник королевы Нади — принц Олар! — невозмутимо продолжил распорядитель приёма. Невысокий жилистый мужчина средних лет шагнул вперёд и поклонился с безупречной грацией. На его подтянутом фоне раджа Маран сразу утратил часть величия — и это не ускользнуло от взглядов соперников, также прибывших испытать судьбу в борьбе за руку арии Хадасары. — Добро пожаловать, друг Хадасары, — рявкнул Сагрунн. — Не мешкай, садись на почётное место. В сей момент мимо его трона слуги пронесли блюдо с сочной верблюжатиной, и терпение гария ощутимо дало трещину. Следующий названный, прибывший с какой-то точки в Аравийском море, склонился в глубоком поклоне, и его также пригласили занять место за пиршественным столом. За ним последовали новые лица: главный жрец Линопии в белых одеждах, расшитых знаками всевидящего ока Кратоса; наместник Баронии Калел, беспокойно шаркающий ногами в атласных туфлях; и, наконец, братья-близнецы, рий Бэйлаб и рий Лабэйба, чьё появление, а главное, сундуки, полные солидусов, которые сопровождающие их стражи намеренно выставили на обозрение, вызвало заметное движение в рядах придворных. — Это вы устроили? — хмыкнул Сагрунн. — Быть может, у нас нет столько шафрана и куркумы, слоновьей кости и красного дерева, зато имеется неиссякаемый запас золота в недрах Хадисы, — улыбнулась Афилепа. — И платим мы за это благополучием нашей дочери, — помрачнел Сагрунн. — Прекратите, кто-то услышит, — вспыхнула Афилепа и поспешно добавила. — Раджа Маран или принц из Камеры, кажется, Лалох, помогут справиться с нашей трудностью… Сагрунн посмотрел на высокого и сгорбленного, как старая коряга, бородатого принца Лалоха. Правда, на стволе и ветвях этого знатного древа висели украшения с сапфирами и изумрудами, и, быть может, именно их тяжесть склоняла его к земле. — Почему вы так решили? — удивился Сагрунн. — Как по мне, в этих мужчинах нет ничего выдающегося… — Не красавцы, не моряки, глаза у них не голубые, и, определённо, карманы у них полны, — заявила Афилепа, многозначительно взглянув на мужа. — Любой из них способен спасти нашу дочь от дурного пророчества. Сагрунн с большим интересом стал разглядывать претендентов. Дальше распорядитель приёма только успевал называть имена знатных гостей, как гарий Хадасары велел им вкушать яства и пить за здоровье его дочери. — Ожидаемо нет эмира Басры, — покачал головой Сагрунн. — С ним я мог бы хотя бы выпить наравне. — Дорогой, постарайтесь сдержать себя в крепких напитках, вам ещё произносить речь, — не унималась Афилепа. Она кивнула служанке, что стояла поодаль от трона с её стороны. Подданная сразу поняла желание гарии: знакомство с гостями скоро завершится, а наследница ещё не появилась. — За арией послали, — прошептала служанка. Двери в Золотой зал в очередной раз распахнулись. — Наследник гария Сагрунна! Золотой сокол Хадасары! Первый среди воинов! — распинался распорядитель приёма, когда Дермотт переступил порог. Арий был облачён по-походному: если бы не броня из золотых пластин и не брошь в виде сокола, его приняли бы за одного из охранников дворца. Огромный прямой меч бился о его ноги при шаге, а сапоги с подошвой, усиленной золотом на носке и пятке, нещадно мяли мягкий ковёр. Сагрунн приободрился: сын произвёл невыразимое впечатление на заморских гостей, которые бронёй и оружием себя не украшали. Афилепа закатила глаза — её пасынок предпочёл не переодеваться к приёму. Дермотт преклонил перед родителями колено, не склоняя головы, что лишь подчеркнуло ширину плеч и величие осанки. Поднявшись, он обвёл взглядом Золотой зал и обратился к собравшимся. Голос его был ровен и глубок; он не стремился возвыситься над иными голосами, и потому был услышан всеми под этими сводами — от почётных мест у трона до дальних ниш у выхода. — Дорогие друзья, почтенные послы, уважаемые рии этой страны, — сказал он. — Рад видеть вас в день, когда Хадасара отмечает событие, важное не только для нашего рода, но и для всего Ближнего Востока. Сегодня совершеннолетие моей благородной сестры, владеющей богатствами Хадисы и, что куда важнее, сердцами подданных. Дермотт подал знак распорядителю приёма. Тот взмахнул рукой, и слуги двинулись между столами, наполняя чаши гостей ярко-красным вином, похожим на свежую кровь. Одну поднесли гарию, другую — гарии; завершив круг, слуга остановился перед арием. — Моя благодарность предкам, терпеливым к делам своих потомков! — продолжил Дермотт, подняв чашу. — Слава морю и земле, что рождают воинов, которых я имею честь именовать братьями по оружию, и дев, каких я имею смелость называть сокровищами этой страны. Пейте же за то, чтобы мечи в наших руках были щитом для наших сокровищ! По залу прокатился одобрительный гул; металл коснулся металла, и торжественный звон отозвался под сводами, как далёкое эхо праведной битвы. Афилепа, однако, восприняла сказанное как намёк меж хвалебных фраз, как скрытую меж барханов спасительную тропку. Непрямое сопротивление члена семьи её решению — отдать «сокровище» в чей-то «опасный» гарем. Гария выпрямилась на троне и позволила взгляду задержаться на пасынке — так, чтобы он понял: пора замолчать. Но Дермотт, без всякого смущения, произнёс всё, что считал нужным, понимая, что мачеха не позволит себе открытого негодования перед столькими свидетелями. — Раса Хадасара! — заявил он, глядя ей прямо в глаза. — Ас — арий! — Мида диш дуга-гал пра, рута ария — Мэйв. Переводчики затрещали, торопливо прикрывая своё неведение похвалами красоте дочери этого дома, сочиняя то, чего молодой господин вовсе не имел в виду, говоря на неизвестном им языке. Праздничное вино ещё не утолило жажду гостей, когда у парадных дверей возникло движение. Тот, чья обязанность была заметить входящего первым, промолчал. Арий Хадасары говорил, собравшиеся за столом пили, а перебить наследника и помешать всем насладиться первой чашей, означало бы нарушить порядок, и уронить честь дома. Потому Филипп вошёл в зал без оглашения имени и его статуса. Моряки из команды «Финвала» несли за ним сундук с подарками. Дермотт обернулся — взгляды лучших друзей встретились. Лишь когда последний ожидаемый гость оказался в середине зала, распорядитель приёма, наконец решившись, провозгласил: — Наследник наместника Корадона! Капитан военного судна «Финвал»! Запоздалое объявление вызвало недоумение у присутствующих, а Сагрунн, напротив, оживился. Впервые за вечер на его лице появилась искренняя радость: он узнал в стоящем перед ним крепком мужчине сына того, с кем когда-то сходился в морской битве, а затем делил море и вино — до тех пор, пока болезнь не отняла у него старого побратима. Наконец-то явился тот, с кем можно было говорить свободно и пить без оглядки. Филипп приблизился к трону и опустился на колено перед Афилепой и Сагрунном, не склоняя головы — так же, как ранее сделал Дермотт. На его белом бархатном плаще сияла золотая брошь в виде сокола — знак, который на всём Востоке не нуждался в объяснениях. Пусть капитан не умел пользоваться им, как магической защитой, но он служил свидетельством близости к дому Хадасары. Раджа Маран раздражённо поправил ангавастрам на груди. Внешность прибывшего мужчины была приятной глазу, движения — уверенные, такие, что складываются в морских походах. Многие, и раджа не был исключением, решили, что и он будет добиваться руки наследной арии Хадасары. Пока Филипп произносил полагающиеся приветствия, Дермотт не сводил с него пристального взгляда. Он подметил и подавленность на его лице, и излишнюю пышность речи, словно друг нарочно выводил узор из слов, призванный скрыть надлом сердца. Выбрав мгновение, когда внимание родителей рассредоточилось на других гостей, Дермотт коснулся его локтя и увёл в сторону, к колоннам, где свет от свечей становился мягче, а застольные разговоры — глуше, словно рокот волн за каменной стеной. — Почему ты не в доме развлечений рия Лабэйбы? — спросил он вполголоса, почти с упрёком. — Ты же собирался весь вечер провести в объятиях красавиц. Филипп усмехнулся. Улыбка получилась пустой: ни привычной ему лёгкости, ни иронии, ни веселья. — Нет настроения, — ответил он просто. — Я предпочёл заняться тем, что определит моё место в Корадоне. И, понизив голос, прибавил: — Прекраснее той рыжеволосой женщины мне не встретить ни в одном порту. А если я не знаю, где она, значит, мне следует жить дальше, как умею. В этот самый момент зазвучал звенящий от гордости голос распорядителя приёма: — Драгоценность дома гариев! Пламя Хадисы! Наследная ария Хадасары! Гости поднялись как один и, затаив дыхание, повернулись ко входу. Афилепа широко улыбнулась: наконец, всё шло так, как было задумано. А Дермотт потянул Филиппа в сторону, к выходу в соседний зал. — Пойдём выпьем вдвоём, — торопливо сказал арий. — Вино лечит от смятенных дум. Филипп не двинулся с места. — Позволь мне сперва приветствовать твою сестру, — произнёс он спокойно. — Потом я буду пить с тобой там, где захочешь, и столько, сколько выдержит твой кошель. Дермотт хотел возразить, но Филипп уже не слушал. Как и прочие, он смотрел на вошедшую девушку, вернее, никто из остальных не смотрел на неё так, как смотрел он. — Ты понял сразу, кто она?! — вырвалось у Филиппа. Только волевое усилие, да скрежет зубов сдержали рвущееся из глубин его самолюбия оскорбление. — Не так ли, друг мой? Дермотт молчал, а капитан не в силах был оторвать отчаянно-смелый взгляд от знакомых, искрящихся вызовом карих глаз и пламени женских локонов, сплетённых в замысловатую прическу. Вместо серого плаща, в каком он видел таинственную незнакомку прежде, на ней был корсет, открывающий плечи и грудь, плотно облегающий талию алыми лентами из мягкой кожи. Слои шлейфа струились за ней, словно кровавые ручейки, а белый жемчуг, рассыпанный по наряду, сиял, как роса на кожуре граната. — Мне нужно было удостовериться, — ответил Дермотт, наконец обретя дар речи. — Потому я и искал её в одиночку. В его словах не слышалось оправдания, лишь уверенность в своём праве старшего брата. И более не было скрытого смысла, ведь всё, что он совершил ради сохранения привычного порядка, в миг вспышки чужой искренней страсти обратилось в пепел. — Ты мог бы сказать мне, — произнёс Филипп. — Я берёг её доброе имя. — Среди всех девушек этого острова, — капитан качнул головой, словно пытался стряхнуть наваждение, как попавшие на волосы искры. — Я возжелал ту, что мне не суждено получить. — Мне жаль, правда. — Дермотт положил руку на плечо друга. — Я надеялся, что твой интерес иссякнет до вечера. — Ты должен был сказать мне. Дермотт отвёл глаза. — Это было дело моего дома, — вымолвил арий с усилием, преодолевая тяжесть вины на душе, какую не снять простыми извинениями. — Я мог стать ей щитом, — глухо сказал Филипп. В его голосе звучала та же безысходность, что и в стоне пленника, закованного в трюме. — Вместе с тобой. Он сделал шаг назад. — Я ухожу. Пусть праздник идёт своим чередом. И капитан, оставшись незамеченным для большинства гостей, быстро прошёл между колоннами и покинул Золотой зал.