МЕЧ, КАРАЮЩИЙ ТЁМНЫХ ТВАРЕЙ

*I*

Когда распорядитель приёма назвал её «пламенем Хадисы», Мэйв переступила порог, оставив позади детские мечты и вглядываясь в опасности, подстерегающие во взрослой жизни. Свет свечей лёг на её наряд, подчёркивая стройность силуэта и уверенность каждого движения. Она чувствовала взгляды — плотные, оценивающие, бесцеремонные — и принимала их, как принимают неизбежное: без смущения, но с вызовом, копившимся в душе. Братья-близнецы, стоявшие ближе ко входу в Золотой зал и по правую руку от наместника Баронии, переглянулись, оценивая её так, как привыкли оценивать своих подопечных. Бэйлаб, много лет обучавший бойцов арены, отметил рост, длину рук, прямоту осанки — признаки здоровья и силы, унаследованные от могучего родового древа. Лабэйба же следил за плавными движениями её бёдер, мысленно примеряя её выдающиеся достоинства не к управлению страной, а к развлечению посетителей в качестве его танцовщицы. Калел же, напротив, видел перед собой не прелестную девушку, а совокупность ценностей — золото, земли, торговые пути, влияние на другие знатные дома, всё то, что прилагалось к ней как приданое. Их интерес был откровенен и потому сразу же перестал для неё существовать. Её взгляд, впрочем, не задерживался надолго ни на ком. Раджа Маран… На портрете, который заранее доставили арии Хадасары, чтобы она могла оценить размеры своего счастья, он, очевидно, был изображён до того, как прибавил ещё пару складок на боках. Мэйв невольно отметила, что огромная чалма подчёркивает полноту бычьей шеи, а руки — мягкие, округлые, с короткими пальцами, больше годные для ношения перстней, а не оружия. Такой супруг в брачную ночь устанет быстрее, чем возьмёт своё, и ещё быстрее станет подозрителен и ревнив, как те, кто сам не уверен в своих достоинствах. Принц Лалох… сухопарый человечек, словно тростинка, гнущаяся под весом собственных драгоценностей. Такой переломится в спине, попытавшись поднять её на руки, а объять всё многообразие её желаний ему вовсе не под силу. Принц Олар… она позволила себе чуть более внимательный взгляд. Этот мужчина, как на портрете, так и в жизни, не давал поводов для легкомысленных выводов. В нём не было юношеского огня, но был опыт, и стойкость характера читалась в линии рта. Будь он моложе лет на двадцать — она, пожалуй, подумала бы о его кандидатуре всерьёз. Мэйв прошла дальше — и вдруг заметила, что кое-кого за столом не хватает. Наместник Корадона должен был явиться — и не явился. Любопытство кольнуло её самолюбие: чем мог быть занят человек, покоривший арену, что счёл встречу с будущей правительницей менее важной? Она бросила на брата быстрый взгляд. Дермотт стоял у дальней колонны, и, уловив её молчаливый вопрос, кивнул. Жест был прост: ты — умница, всё идёт как надо. Но сведённые брови выдавали его с головой — так хмурится воин на крепостной стене, ожидая удара катапульты, будто с её приходом в зал вот-вот влетит горящая бочка и рассыплется на огненные щепки. Родители же наблюдали за ней с нескрываемым удовлетворением. Сагрунн — уверенный, что дочь справится с любым испытанием, а Афилепа — с блеском в глазах, в котором смешивались материнская гордость и тщеславное предвкушение: её дочь затмит всех прочих. И именно в этот миг из бокового прохода, предназначенного для слуг, появился… пёс. Большой, лохматый, с шерстью пыльного оттенка, будто извалявшийся в известковом песке. Двигался осторожно, принюхиваясь с тем рассредоточенным интересом, с каким любое живое существо впервые осваивает место, где каждый шаг сулит приключение. Ароматы застолья обрушились на него лавиной: жареное мясо, расплавленный воск, изобилие специй, мужской пот, кожаные сапоги, винные пары. Его местами облезлый хвост, изогнутый серпом, двигался туда-сюда, выдавая радость узнавания новых запахов. Присутствие бродяжки в Золотом зале было немыслимо — и потому поразило всех, словно дурное знамение, протягивающее лапы ко всему благополучному в этом месте. Первым не сдержался раджа Маран. Вино развязало ему язык, и резкие фразы, брошенные сквозь зубы, могли бы остаться при его столе, однако брахман-переводчик, исполнил долг с ревностным усердием, немедленно сделав их понятными для остальных гостей. — Что за безобразие? — провозгласил переводчик. — В моих землях за такое неуважение к гостям бьют плетью слуг! — Будьте снисходительны, сиятельный раджа, — с жёлчной язвительностью, свойственной людям с больным желудком, произнёс принц Лалох. — Правители Хадасары щедры: здесь даже дворняге дозволено вкусить яств с пиршественного стола. Шёпот прошёл по залу, как ветер по занавесям. Сагрунн недовольно поднял бровь. Как пиратский капитан он терпел лишения и шторма, голодал в долгий штиль, как пёс, не вольный покинуть свою конуру. Теперь же, во времена изобилия на своём столе, он не видел разницы между тем, кто делил с ним пищу — человек или животное. И хотя сегодня ему полагалось улыбаться заморским гостям, насмешка над его добротой была лишней. Афилепа же была близка к тому, чтобы лишиться чувств от ярости. Пёс тем временем двинулся к столу, где стояли подносы с ягнятиной. Его уши жили своей жизнью, хвост описывал широкие дуги, а нос безошибочно вёл хозяина туда, где жареное мясо ещё не успело остыть. Перед самым аппетитным куском дворняга чихнул из-за приправ — и сел с достоинством, будто его и впрямь пригласили на приём. — Кто это допустил?! — голос Афилепы был холоден и резок. За псом, тяжело дыша и уже понимая, что опоздал, вошёл Эглен — начальник дворцовой стражи. Лицо его побледнело — не от страха за себя, а от того бессилия, которое испытывает воин, не сумевший уберечь того, кто от него зависит. — Моя гарий… Госпожа…— начал он и запнулся, поймав на себе десятки взглядов. — Это… моя ошибка. — Немедленно вывести животное за пределы дворца! — отрезала Афилепа. Пёс поднял голову и посмотрел в сторону, откуда донёсся раздражённый голос. В его взгляде было то смиренное недоумение, с каким смотрят создания Вечных, не ведающие своей вины, но чующие приближение кары. И тогда Мэйв шагнула вперёд. — Погодите. Мне решать судьбу этого пса. Она посмотрела прямо в глаза Эглену — и мужчина, обычно робкий перед правителями, ответил ей таким же прямым взглядом. Высокий, немного ниже Дермотта, но выше Филиппа, могучего сложения, с руками землепашца, оставившего плуг ради службы во дворце, он принадлежал к тем людям, кто защищает всё малое и беззащитное, а значит — почти весь окружающий мир. Он боялся даже вздохнуть, чтобы не навлечь беду на четвероногого друга. Наследная ария увидела затравленный взгляд не пса, а его хозяина — и решение пришло само собой. — Мэйв? — голос Афилепы сорвался от негодования. — Мама, я сама решу, что делать с моим… подарком, — произнесла девушка твёрдо. — Подарком? — правительница ещё не могла поверить, что дочь только что её провела. — Благодарю за столь удивительный дар, рий Эглен, — Мэйв улыбнулась ошарашенному мужчине. — Как наследная ария я имею многое, но не откажусь от ещё одного верного друга. Дермотт усмехнулся: сестра нашла довод, который не оспорит никто из присутствующих. — Да, — выдавил Эглен, немедленно опустившись на колено перед арией, — Это подарок. От… дворцовой стражи. В знак… верности. — Он же полон блох, — буркнул кто-то из гостей в ближних к трону рядах. — Если его помыть, — высказался Дермотт, вставая рядом с сестрой и показывая всем, что он с ней заодно. — Вполне достойный защитник. Молчание повисло в зале, плотное, как ткань шатра. Наконец принц Олар проговорил: — Вижу, в Хадасаре умеют удивлять… Афилепа откинулась на спинку трона, истощённая собственным гневом. Сагрунн хмыкнул в рыжую бороду: если дочь желает это блохастое недоразумение — она его получит. На то он и гарий Хадасары, чтобы обеспечить исполнение прихотей своей малышки. — Да будет так, — правитель хлопнул рукой по подлокотнику трона. — Эглен, поручаю тебе привести подарок для моей дочери в надлежащий вид. Афилепа обвела пристальным взглядом гостей, словно взвешивая на невидимых весах урон, нанесённый чести её дома. Многие роптали: им приходилось стоять дольше положенного; некоторые скучали, вынужденные разглядывать дворнягу вместо того, чтобы вкушать яства и пить вино. В это время Мэйв подошла к псу. В её голове родился рискованный замысел, способный переломить ход вечера и вырвать для неё краткую передышку перед неминуемым. — Если я определила его судьбу, — громко произнесла рыжеволосая красавица, — пусть и он определит мою. Гария Хадасары резко подалась вперёд: безрассудство дочери, казалось, не знало меры. Дермотт же смотрел на сестру с откровенным изумлением. — Тот благородный муж, кого он выберет, — продолжила Мэйв с весёлой дерзостью, — и станет… моим супругом. Тишина опустилась на зал. Такими словами не бросаются в знатных домах, если только это не насмешка над чужими надеждами. Все взгляды обратились к псу. Даже блохи в его свалявшейся шерсти теперь выглядели впечатляюще. Рий Бэйлаб склонился к соседу и прошептал, не скрывая усмешки: — Самое время делать ставки… И немало было тех, кто мысленно согласился с ним. Лишь раджа Маран и принц Лалох, мнившие себя достойнейшими претендентами на руку арии Хадасары, разразились возмущёнными возгласами. Но псу было всё равно, что люди думают об его умении выбирать. Первым делом он подбежал к Эглену и ткнулся мокрым носом в его бедро. — Я… я его хозяин, — торопливо сказал Эглен. — Разумеется, он меня знает. Гости закивали: довод был разумен, а мысль, что наследницу Хадасары выдадут замуж за дворцового стражника казалась им почти кощунственной. Дальше все следили за передвижениями животного, затаив дыхание. Афилепа тоже переживала происходящее, готовая испепелить пса одним лишь взглядом, если тот сделает неверный шаг — хотя сама не могла бы сказать, где ныне пролегает верный путь. И всё же даже она, привыкшая бросать вызов судьбе, а не подчиняться её капризам, поддалась странному очарованию этого нелепого гадания. Только Мэйв, разрываемая безысходностью, как человек, которому всё равно нечего терять, решилась произнести: — Давай, мальчик. Ищи… ищи мне подходящего мужа. Дермотт укоризненно посмотрел на неё, чувствуя, что катапульта её воли уже заряжена и готовится метнуть в старания Афилепы по проведению праздника внушительный камень, что сметёт остатки приличий. Пёс неторопливо отошёл от Эглена и приблизился к Дермотту: он знал запах руки, что подкармливала его в караульне остатками еды со стола стражи. Дермотт ласково потрепал пса по холке. — Хороший мальчик. Знаешь своих. И тут терпение толпы лопнуло, как перетянутый ошейник. — Сюда! — крикнули люди раджи Марана. — потрясая костью ягнёнка. — Ко мне, псина! — раздалось со стороны стола Лалоха, где на пол полетели куски верблюжатины. Крики, свист, топот ног создали настоящий переполох. Пёс зарычал, прижал уши, попятился, а затем, выбрав путь, свободный от тянущихся к нему рук, потрусил прочь. Между дальними колоннами, он юркнул в боковой проход, и исчез, словно мираж. Гости переглядывались: одни с досадой, другие с суеверным беспокойством. Толкование знака свыше, доверенное зверю, провалилось — и это тревожило их сильнее, чем любой выбор. — Он ушёл… — пробормотал кто-то, не участвовавший в суете. — Значит… нет достойных? — Пойду за ним, — сказала Мэйв, лукаво сверкнув глазами. — Я должна убедиться, что с псом всё в порядке, и что его поведение не сулит мне злой судьбы в замужестве. Афилепа уже открыла рот, чтобы возразить, но вызов, горевший в глазах наследницы, и пристальный интерес присутствующих, наблюдавших, как от скрещённых взглядов матери и дочери сыплются искры, удержали её. Она, помедлив, решила явить мудрость. — Ария с детства питает слабость к животным, — произнесла женщина приятным голосом. — Считайте этот случай небольшим испытанием для знатных мужчин. Какое, разумеется, не будет иметь весомого значения в принятии моего решения о дальнейшей судьбе гарийской династии. Сделав лёгкий жест рукой, словно отметая возникшую неловкость, она добавила коротко — так, что спорить не пришло в голову никому: — Дорогие гости, праздник продолжается!

*II*

Пёс исчез так же внезапно, как и появился: он миновал занавешенный боковой проём — и оставил позади Золотой зал, полный недовольных голосов. Впереди для него простиралась неизведанная долина цветов и фруктов — дворцовый сад, окружённый каменной стеной. Ветер доносил сладко-пряные ароматы роз и жасмина, свежесть цитрусовых и сочность спелых гранатов. Его привлек звук текущей мелкой воды где-то на дальней аллее. Мэйв вышла следом не сразу. Её толкало вперёд не столько беспокойство о псе, сколько упрямое удовлетворение: у неё появился законный, неоспоримый повод. Можно было покинуть зал, оставить там несостоявшихся женихов — и на несколько мгновений снова принадлежать самой себе. Она искала пса скорее из принципа, чем из заботы. В центре сада журчал фонтан — сложенный из чёрного мрамора в виде усечённого вулкана. Вода выбивалась из расщелин, стекала по уступам и падала в круглый бассейн. Звук её был ровным, как дыхание земли после жара. И там, на краю фонтана, сидел человек. Одиночка. Ветер донёс до пса знакомый аромат: смесь смолистого, сладко-солоноватого дара моря, морской соли и дублёной кожи, дыма курильницы и горьковатой свежести зелёной кожуры… и, главное, — запах доброго человека. Не навязчивый, но узнаваемый: как память о сильной руке, однажды погладившей между ушей. Пёс подошёл без колебаний. Филипп сидел боком, положив ладони на мраморную скамью фонтана, глядя, как в сумерках вода ломает собственное отражение. В груди его поселилось непривычное чувство — не обида и не злость, а растерянность. Рыжеволосая красавица из таверны рия Бэйлаба оказалась наследной арией Хадасары. Он знал: между настоящим положением дел и его надеждами пролегает пропасть — ей никогда не быть его возлюбленной. Когда он обернулся, пёс уже был рядом. — Вот так встреча, — негромко сказал Филипп, улыбнулся и протянул руку. Пёс обнюхал пальцы, ткнулся носом в мозолистую ладонь и позволил почесать себя за ухом. — Ну здравствуй, брат-бродяга, — продолжил Филипп вполголоса. — Забрёл не туда? — Он вытащил репейник из шерсти на его шее. — Жизнь твоя тоже полна приключений? Пёс сел рядом, чуть наклонив голову, и слушал успокаивающий голос. Его хвост лежал на чёрном мраморе, как забытая плеть. Филипп говорил с ним, как морской волк говорил бы с кочевником: тот, кто много лет провёл среди волн, — с тем, кто истёр лапы, служа проводником в пустыне. Он рассказывал ему о встречных ветрах, о бухтах, где ночевал в лодке под открытым небом, и о том, как победа на арене оставляет человека в одиночестве — ещё и в вечер, когда другие двуногие веселятся. Именно в этот миг в сад вошла Мэйв. Сначала она услышала голос — низкий, спокойный, ласковый. Затем заметила фигуру со спины: мужчина сидел у фонтана. А рядом — её пропажа. Лохматый бродяга устроился у его ног, словно на привале. Пёс, над которым смеялись, которого пытались прогнать и поймать, из-за которого она поспорила с матерью, сидел рядом с каким-то молодым человеком в дорогом белом бархатном плаще, доверчиво подставив шею под ладонь. И гость её дома… гладил его. Без брезгливости. Филипп повернул голову на звук шагов. В сиянии звёзд он увидел рыжие кудри и алые ленты корсета — и замер. Мэйв узнала его сразу. Наместник Корадона. Победитель арены. Тот, кто по неизвестной причине предпочёл тишину сада и компанию дворняги блеску гарийского приёма. На миг они словно перестали дышать: вода продолжала литься, листья финиковых пальм и инжирных деревьев шевелились от лёгкого ветра, но между двумя, забредшими каждый по своей причине в этот уголок сада, возникло неотвратимое притяжение — будто их, как рыбок из этого фонтана, поймали в один сачок. Он поднялся без поспешности, не желая спугнуть пса и свою удачу. — Пусть Вечные хранят вас, наследная ария Хадасары, — произнёс он, сделав полагающийся поклон. И, чуть помедлив, добавил: — Моё имя, титул, недостатки и достоинства в рукопашном бою вам, полагаю, уже известны… Мэйв впервые в жизни оставила официальное приветствие без ответа. Она рассчитывала встретить наместника Корадона среди прочих благородных мужей, сдержанно кивнуть, быть может — коснуться его чаши своей. И тогда ответственность за появление в таверне рия Бэйлаба в критический для него миг боя и за последующее исчезновение без объяснений не настигла бы её. — Признаюсь, — продолжил мужчина, видя её замешательство. — Я видел вас сегодня дважды и оба раза остался в проигрыше. В первый — потому что не знал, кто вы. Во второй — потому что узнал. Мэйв молчала, пытаясь понять к чему клонит её неожиданный собеседник. — Вечером это знание сбило меня с ног, как днём — удар кулака на арене, — глаза Филиппа сверкнули в полутьме аллеи. — Я пытался укрыться в прохладе и уединении сада, но вы, словно разлившаяся лава Хадисы, настойчиво преследуете меня, куда бы я не пошёл… Во взгляде Мэйв мелькнуло подозрение — этот мужчина издевается. И вместе с тем в душе зародилось чувство превосходства: всё-таки ей удалось чем-то его задеть, раз он придает значение их дважды случайной встрече. Мэйв взяла себя в руки: она вновь стала той, что щёлкает намерения женихов и придворных, как аравийская белка орешки. — Уверена, уважаемый рий Филипп, вы как раз остались в выигрыше, — ответила она, возвращая дыхание и ироничный тон речи. — Сотня солидусов — не так уж мало за бой, первую часть которого вы отдыхали на песке. Филипп довольно усмехнулся на такую остроумную попытку его разозлить. Разве китовая самка не испытывает финвала, прежде чем подплыть ближе? — Ах, выиграш? — он небрежно махнул рукой. — Мне повезло называть другом вашего брата. Затея с боем была ради его удовольствия, а не моего заработка. Имя ария Хадасары не прозвучало, но оно повисло между ними, как верёвочный мост между двумя скалами. — Я видела, как брат переживал за вас, пока вы дрались, — смягчилась Мэйв. — Вы, наверное, многое пережили вместе? Он видел: ей хотелось спросить больше. И не спешил с ответом. Опыт обольстителя подсказывал ему — любопытство красавицы должно томиться. И тогда, отсчитав три её вдоха, он решился. Филипп вынул из сапога кинжал. Длинный, идеально сбалансированный, с волнистым узором дамасской стали, будто застывшие во вспышке молнии волны. Рукояткой ему служил зуб морского исполина. — Ваш брат неделю гонялся за китом, и всё-таки победил. И отдал мне свой трофей. — Можно подержать? — её руки уже тянулись к удивительному предмету. — Мне запрещают носить оружие, толком не объясняя почему. — Я прослежу за тем, чтобы вы не порезались, — мягко проговорил мужчина, подходя ближе и протягивая ей кинжал рукояткой вперёд. Она приняла оружие, провела дрожащим пальчиком вдоль холодного узора. — Я ношу его много лет. Оставьте у себя, — сказал он просто. — Чтобы никогда не оказаться беззащитной. Она ахнула — не из приличия, а от искреннего восторга. — Это… слишком ценно. Но внутренний голос жажды новых впечатлений пересилил разумный довод: как они оба оправдаются, если подарок найдут? — Как им лучше пользоваться? — спросила она с детской прямотой. Он подошёл ближе — ровно настолько, чтобы это можно было объяснить необходимостью. Взял её руку, поправил положение пальцев. — Двигайте запястьем. Вот так… Он направил её движения: короткий укол, поворот, отвод. И вдыхал аромат её кожи, ощущал тепло, исходящее от гибкого тела, ещё не знающего, какое впечатление оно производит. Его зрачки расширились, дыхание участилось и это было вовсе не из-за сложности урока. Он отметил — в её поведении есть редкое равновесие наивности и вызова, отчего мужчины с опытом теряют самообладание быстрее, чем от искушающей красоты. Мэйв же была сосредоточена лишь на тандеме своей руки и клинка. Искренне внимательна, слишком увлечена новой «игрушкой», чтобы заметить, как его взгляд скользит от её лица к линии шеи, как он наслаждается самой возможностью стоять так близко, не нарушая правил приличия. — Спасибо за урок, — произнесла она. — Я поняла. Можете отпустить мою руку. Он позволил себе задержаться рядом с ней на мгновение дольше, чем следовало. — Вы схватываете быстрее многих моряков, — хрипло сказал он. В голове упрямо всплывали основы, которых следовало придерживаться, дабы жить на этой земле долго и счастливо: она — сестра друга, она — наследная ария. Такие важные сочетания слов стояли между ним и его фантазией, как хорошо выстроенные бастионы. Но, к его раздражению, каменные стены, магический щит, армия и флот Хадасары не останавливали его порывы, а лишь делали мысль об обладании ею острее. «Она — не для тебя», — напоминал разум. «Она — именно та», — отвечало всё остальное. И всё же он сдерживался. Пока. — Вы смотрите на меня так, будто оцениваете противника, — сказала она вдруг. — Скорее союзника, — поспешно ответил он, перемещая взгляд с её губ на завязки корсета. — Могу ли я надеяться, что мы станем друзьями? Мейв, как истинные политик, оставила вопрос без ответа. — Вы хорошо справились с ролью учителя, — заметила она. — Обычно мужчины либо поучают, либо хвастаются. Вы умудрились не делать ни того, ни другого. — Благодарю, что нашли во мне хотя бы одно достоинство. Если начну перечислять ваши, то не управлюсь и до утра, — улыбнулся Филипп. Как ни старался, он не мог не говорить ей банальностей. Привыкший к тому, что дамы — замужние и незамужние — падают ему в объятия, стоит ему причалить в каком-нибудь порту, как перезрелые фрукты за шиворот, стоит ему пройти мимо плодоносного дерева, он ожидал знакомых знаков женского соблазнения — и не дождался. — Великолепный подарок, — поблагодарила Мэйв и, спрятав кинжал в складках шлейфа, сделала шаг назад. — Я… должна вернуться. Иначе моя мать решит, что я перелезла через стену и отправит на мои поиски всех воинов Хадасары. Она была доверчива в своём интересе, прямолинейна в словах, откровенна в признаниях — и это действовало на него сильнее любого призыва. Филипп улыбнулся ей на прощание с тем уверенным спокойствием, которое бывает у метателя гарпуна, выбравшего своего кита. Он уплывёт с ней за край Седьмого моря или утонет. А пёс, словно решив, что его роль в их истории окончена, поднялся и неторопливо побежал дальше, вглубь сада. В отличие от них, он был свободен идти куда угодно.

*III*

Гости постепенно расходились по покоям, усталые и сытые, но каждому требовалось время, чтобы утихомирить волнение сердца и смятение чувств, вызванные поведением будущей правительницы. Сама же Мэйв, устроившись на мягком диване в своих новых покоях в центре западной башни, с интересом перебирала дорогие безделушки в сундуке, на котором красовался знак государства — Корадон. — Могу я войти? — раздался обеспокоенный голос Дермотта после лёгкого стука, на который не последовало ответа. — Входи, — она встрепенулась, словно рыжая кошка, потревоженная во сне. Дермотт закрыл за собой дверь. Мэйв заметила, что брат пришёл не с пустыми руками: он держал деревянный футляр, каким обычно защищают драгоценные рукописи. — Я думала, это — Варна. Я не видела её с начала приёма, — в глазах девушки мелькнуло разочарование. — Что привело тебя ко мне, брат? И что за интересный предмет у тебя в руках? — Разве я не могу зайти к тебе просто так? — спросил он шутливым тоном. — Или наследная ария стала слишком взрослой, чтобы ждать пожелания доброй ночи от старшего брата? Или замышляет что-то в уединении? — Хорошо, что ты зашёл. Если только… ты не планируешь сторожить меня всю ночь? — улыбнулась Мэйв. — Даю тебе слово наследной арии этой страны, до утра я не сбегу. Дермотт вынул из футляра рукописные листы, сшитые золотой ниткой. На обложке, отделанной пластинками слоновой кости, чернилами из кармина были изображены мужчина и женщина в объятиях друг друга; вокруг них вился орнамент из золотой пыли, расплавленной, казалось, самой силой их страсти, чтобы затем застыть в надписи на санскрите — KāmaSūtra — Сегодня ты стала взрослой, — произнёс он торжественным тоном.— Мой дар тебе… — он протянул рукопись. — О том, как жить с сердцем и телом в согласии. Мэйв взяла подарок, её пальцы скользнули по роскошной обложке, а взгляд зацепился за многообещающее название. — Наставления о любви? — произнесла она с любопытством, которое взяло верх над привычным ей равнодушием. — Ты привёз это из далёких земель, что около реки Ганг? — Подарок с подтекстом, — ответил Дермотт, глядя ей прямо в глаза. — К интригующим советам я велел добавить сотню картинок, чтобы тебе с первого взгляда было ясно, что и как следует делать. Ты больше не ребёнок, Мэйв. Я собрал для тебя эти знания, которыми сам владею, и которые пригодятся тебе в дальнейшей жизни. Мэйв скептически приподняла бровь. В её будущем браке вряд ли нашлось бы место гармонии чувств — и уж тем более желаний; любые наставления казались ей заранее бесполезными. Но, желая сделать брату приятное, она раскрыла подарок. Первые страницы были именно такими, какими она ожидала их увидеть: откровенные рисунки, тексты, полные намёков и обещаний. Она листала, сначала без особого интереса, потом с растущим удивлением, то и дело улыбаясь, пока ей на глаза не попались слова: «Что бы ни сделал один из влюблённых другому — поцелуй, удар или прикосновение — то же должно быть возвращено другим». — Какая-то мудрость в этом всё же есть, — пробормотала она. И вот, перелистав ещё страницу, её рука зависла, а глаза расширились. Тела на очередном рисунке не тянулись друг к другу — они уклонялись. Между уроками соблазнения, словно кости вишни среди её плодов, оказались подробные описания боевых практик: движения рук и ног, приёмы защиты и атаки, стойки для схватки с мечом и копьём. Следующая страница содержала искусство владения палицей и метания ножей по крупным и малым целям. И ещё одна. И ещё… — Ты знаешь, что мне понравиться, брат! — девушка повернула к нему сияющее счастьем лицо. — Только что скажет обо всём этом моя мать? — Судя по всему, гарии Хадасары даже не нужно раскрывать эту книгу, не то что интересоваться её содержимым! — ухмыльнулся Дермотт. — Разве в браке наших родителей не царит равновесие интересов? — Думаешь, мама раньше читала подобное? — подмигнула Мэйв. — Несмотря на происки гарема, ей удаётся удерживать корабль отца в своей гавани, — заметил Дермотт. — Тебе стоит брать с неё пример, когда придёт твой черёд… но об этом пока не думай. Мэйв нахмурилась; мысль о будущем замужестве не вызывала радости. — Наверное, мне пора, — сказал Дермотт, желая прервать повисшее молчание. — Ты тоже умеешь так? — вдруг задержала его вопросом Мэйв, сосредоточенно изучая страницу в середине книги. Дермотт наклонился, заглянул в книгу — и угодил в ловушку. Ему предложено было лицезреть любовную позу «Цветок в цветении», совсем не связанную с боевой практикой. Обнаженная женщина, выгнувшись назад, опиралась руками об стену, а её возлюбленный лишь с нитью цветов, спускавшейся по груди, удерживал её на весу. На миг Дермотт засомневался, не переборщил ли художник, выводя формы со всеми подробностями. Однако тотчас взял себя в руки: сестра против него пустила в ход оружие, которое он сам ей вручил. — В моих дальних странствиях я много упражнялся, — уклончиво ответил Дермотт. Он был поражён не содержанием картинки, а внезапным открытием — сестра умела наносить удар по мужскому самолюбию — метко и без предупреждения, не меняя ни голоса, ни выражения лица. Быть может, зря он подарил ей эту книгу, тревожась о её личном счастье: такая и без наставлений способна загнать мужа в угол, как паршивую собачонку. Мэйв сомкнула переплёт и прижала рукопись к груди; насмешка исчезла с её лица. — Это — второй лучший подарок в моей взрослой жизни, брат. — Хм… а какой был первый? — поинтересовался Дермотт с ревнивой ноткой в голосе. — Я могу тебе показать, — Мэйв достала из-под подушки кинжал. Лезвие — дамасская сталь. Рукоять — зуб великого кита. Ни клейма мастера, ни знака рода; да арию они и не требовались. Последний раз, когда Дермотт видел кинжал, прежний владелец вонзил его в глаз акуле, что пыталась сожрать рыбу в сетях, заброшенных им посреди Аравийского моря. Филипп слишком высоко ценил это оружие, и потому один лишь факт, что оно оказалось у Мэйв, говорил громче любых клятв.

*VI*

Дермотт шёл к комнате в западной башне. Тело его жаждало одного: пасть на своё ложе и забыться сном. Праздник совершеннолетия выдался тревожным — словно он прожил не часы, а все годы жизни сестры за этот бесконечно долгий день. Всё осталось позади: обман друга, бег по городу в поисках Мэйв, ссора с мачехой, знакомство с женихами, подхалимство послов, извинения, примирения и подарки, вызвав после себя лёгкое раздражение и усталость. Порядок был восстановлен. Приём — спасён. Сестра снова улыбалась ему. А значит, он имел право на покой. У двери в его спальню стояла девушка. В груди поднялось постыдное желание развернуться и уйти — куда угодно, подальше от её влюбленных сияющих глаз, воспоминание о которых преследовало его даже среди суматохи праздника. Но разве позволено арию Хадасары отступить перед женщиной? Варна переоделась в новенькое платье, подходившее ей и по статусу, и по размеру. Крой, казавшийся на Мэйв вызывающим, на хрупкой фигурке Варны, смотрелся скромно, простая ткань лишь подчёркивала то, что и без того было естественно. — Мой арий… — начала она, смущаясь. — Я тебя не звал, — прервал он её с оттенком вызова. Варна не поднимала взгляда выше его подбородка, боясь растерять смелость, необходимую, чтобы хоть как-то пояснить цель своего прихода. — Я… хотела убедиться, что вы довольны и всё, как вы хотели, — наконец выдохнула она. Дермотт взглянул на её раскрасневшееся личико— и вдруг осознал, что сегодняшний выматывающий путь, в котором он был опорой для других, привёл его к этому мгновению. Сдержанный и строгий мужчина наконец поддался обстоятельствам. Он шагнул к девушке, и сердце, уставшее от битвы с рассудком, сдалось, а тело последовало за желанием, которое копилось весь день. Не говоря ни слова, одним движением он поднял её на руки; другим — толкнул ногой дверь в свои покои.