МЕЧ, КАРАЮЩИЙ ТЁМНЫХ ТВАРЕЙ

*I*

Мэйв пробудилась на заре, когда первые шаги и приглушённые голоса начинают тревожить дворцовые галереи. Сквозь резные решётки окон в её опочивальню проникал рассвет; сумрак ещё цеплялся за углы и своды, а тонкие, как золотые нити, лучи солнца ложились на ковры невесомыми полосами, словно выпрашивая дозволение войти в покои наследной арии. Девушка потянулась, прислушиваясь к тому, как пробуждается дворец: как придворные, исполняя предписанные обязанности, спешат по коридорам; как слуги расспрашивают их вполголоса — о том да о сём; как знатные женихи в своих покоях приводят себя в порядок, готовясь покорить её и Хадасару ухоженностью облика и роскошью нарядов. Когда со сторожки на стене дворца донёсся удар золотого колокола — знак того, что ночной караул уступает место дневному, — Мэйв поднялась без спешки, верная заведённому порядку. Первым делом она вынула из-под подушки подарок Филиппа. Её пальцы легли на костяную рукоять так естественно, словно оружие было создано именно для этих рук. Ария испытала смесь трепета и гордости, будто держала не кинжал, а осязаемое разрешение на большее, чем ей было позволено из-за рождения женщиной, — право быть воином. На столике, поверх бархатной подушки, лежала книга, подаренная ей братом накануне вечером. Не для праздного чтения, а как обещание иного будущего. Мэйв раскрыла её там, где прервалась прошлой ночью. Страницы говорили о дисциплине тела и духа, без чего не бывает мастерства владения дамасской сталью. Время шло, а Варна всё не приходила. Сперва ария ждала, затем пожала плечами: служанка могла задержаться по дюжине причин, и ни одна из них не внушала ей тревоги. Напротив — редкая возможность побыть одной показалась ей почти подарком судьбы. Мэйв надела утреннее платье, завязала шёлковый пояс, убрала волосы лентой и, отодвинув ширму, вышла в нишу у окна, скрытую от посторонних взглядов. Следуя наставлениям книги, она встала в указанную стойку и, перечитав несколько строк, начала упражнение. Первый выпад был осторожным. Второй — увереннее. Мэйв повторяла движения: короткий укол, поворот запястья, плавный отвод — и исправляла свои ошибку за ошибкой с упрямой сосредоточенностью, какая редко встречается у девушек её положения. Раздался тихий свист. Ария успела обернуться, как в раму окна ударилась стрела и, дрогнув, осталась торчать в дереве, слегка покачиваясь. К её древку был привязан кусок папируса. Первым было удивление, затем — восторг. Кто сумел пронести лук под самые стены дворца? Кто осмелился пустить стрелу почти под носом у стражи? Кто целился в покои наследной арии? Начальник стражи Эглен только что сменил караул; Мэйв знала эту особенность жизни дворца — когда один отряд в расслабленности уходит отсыпаться, а воины из другого, уверенные, что опасное ночное время миновало, ещё не сосредоточились на несении службы. Стрелявший тоже знал это. Значит, во дворце бывал не единожды. Значит, не был чужим этому дому. Воображение нарисовало ей фигуру стрелка — молодого, худощавого, жилистого, с загорелым лицом, зорким взглядом и уверенной рукой, затаившегося где-то за зубцами каменного щита. Как искра под пеплом, вспыхнула догадка: кто, кроме капитана Филиппа, способен соединить такую отчаянную дерзость со столь выдающимся умением? Ария вынула стрелу, отвязала папирус и развернула его в нетерпеливом предвкушении вызова или насмешки. Почерк писавшего был аккуратен, без завитков, а слог — как у человека, привыкшего писать мало, но подразумевать при этом много. «Раса Хадасара, моя ученица. Приглашаю на прогулку у западной стены, близ старого пристанища морских бродяг. Хочу показать двойную дугу клинком подлиннее. Ваш меч и щит, Филипп.» Мэйв перечла строки дважды. И направилась искать служанку — с письмом, спрятанным у сердца, и планом, который обрастал безрассудными идеями.

*II*

Дермотт вышел из покоев первым. Он был одет небрежнее, чем обыкновенно: без золотой брони, наколенников и налокотников, лишь в льняной рубашке и широких шервани, с поясом из золотых пластин, к которому был пристёгнут меч. Лицо мужчины было рассеянным, то и дело пальцами он касался золотой броши, закреплённой на вороте рубашки, пока обдумывал решение, которое его тяготило. Следом, оглядевшись по сторонам, из покоев в коридор вышла Варна. Её тёмные волосы были заплетены наспех, несколько прядей выбились и касались щёк, ещё хранящих следы сна. В синих глазах сияло то хрупкое счастье, которое не смеет требовать и не решается спрашивать, потому что боится спугнуть само себя неосторожным словом. Она глядела на возлюбленного, решившая для себя всё, но не знающая, что решил мужчина, — с той покорной надеждой, что особенно страшится быть случайно растоптанной. Дермотт почувствовал её взгляд кожей. Он повернулся к ней — и с горечью понял, что тянет время, словно за лишний вдох или шаг, сделанный медленнее обычного, в нём самом прояснится то, что ночью казалось таким ясным, а теперь, при свете дня, затягивалось дымкой раскаяния. — Варна… — начал он и тут же умолк. Слова, что приходили на ум, были одинаково неподходящими: честными и потому жестокими, или мягкими и потому лживыми. И казались ему предательством — либо по отношению к ней, либо по отношению к самому себе. Сердце его сжалось от стыда за свои колебания. Не давая себе времени передумать, он коснулся губами её лба, как бы прося прощения, щеки, как бы ища оправдания, и поцеловал в губы, как целуют, когда дают слово и надеются, что хватит сил его сдержать не перед людьми, а перед беспощадной совестью. — Я поступил с тобой неправильно, — сказал он, отстраняясь, но удерживая её руки в своих. — Я не имел права брать тебя так — вопреки обычаям. Варна вздрогнула, будто от капли, упавшей на разгорячённую кожу. — Я не жалею, мой арий, — прошептала она. — Ни о чём. И от этого ему стало только тяжелее. Но он всё-таки произнёс то, что требовал от него долг. — Я отвечу за прошлую ночь. Если ты захочешь — ты войдёшь в мой гарем. Она побледнела, и слова вырвались у неё сбивчиво: — Я… не смею просить большего. Для меня и это… милость судьбы. Дермотт приложил палец к её губам. — Сейчас — нет, — перебил он её. — Ты нужна Мэйв. Ты — её глаза и уши там, куда мне, её родственнику и мужчине, не попасть. Когда наследная ария выйдет замуж, я отправлю тебя с нею в её новый дом, чтобы она не чувствовала себя одинокой среди чужих людей и других порядков. Далее арий заставил себя сказать главное: — Я не отрекаюсь от тебя. Сам скажу родителям о своём выборе, когда придёт время. Через год я приеду за тобой. И тогда мы уже не расстанемся. — Я подожду, мой арий, — прошептала Варна и, поднявшись на цыпочки, поцеловала мужчину в губы, скрепляя клятву. Они не заметили, как за поворотом коридора остановилась Мэйв. Обойдя в поисках служанки весь этаж, лишь по наитию она забрела к покоям брата. Намерение её было понятным и не терпящим отлагательств — обсудить с тем, кому доверяла, записку от Филиппа. Ария не слышала взаимных обещаний любовников, но видела, как Дермотт поцеловал Варну на пороге своей спальни. Образ брата как несокрушимого столпа чести и долга рассыпался в её душе. Взамен появилось смелое осознание: если он может быть так безрассуден — значит, и ей дозволено больше, чем она себе позволяла доныне. И в этот миг замысел Мэйв обрёл ширину. Как семя пальмы, брошенное в песок: сначала ничтожное, ничем не выдающее себя, но при достатке солнца и влаги способное пустить корни, что однажды опутают весь оазис.

*III*

Каменное здание — пристанище морских бродяг, домом своим зовущих Корадон, прижималось к главным воротам дворца, как нищий к порогу богача. Днём посетители сюда почти не заглядывали, а ночью стекались смельчаки, ищущие лёгкого заработка. Рядом с ним, у внешней стены укреплений дворца, темнел сарай — склад снастей, пустых бочек и оружия, припасённого на случай, если морским бродягам придётся отражать натиск воинов Хадасары. Со стены вход не просматривался: выступ кладки и угол сторожевой башни надёжно скрывали его от посторонних глаз. Филипп ждал внутри, прислонившись плечом к шероховатой стене, и, не спеша, протирал длинный дамасский сайф. Свет пробивался сквозь щель в крыше сарая и ложился на лезвие бледной полосой. Полдень приближался, и мысль о том, что его послание может остаться без ответа, становилась всё настойчивее. Когда за дверью послышались шаги, он решил, что это игра воображения. Но петли скрипнули по-настоящему. Мэйв вошла, задержалась у порога и, оглянувшись через плечо, притворила за собой дверь. На ней был наряд цвета слоновой кости: камиса, перехваченная поясом-шнурком, приталенный кожаный лиф и шёлковые шаровары, собранные у щиколоток — одежда, уместная для занятий с клинком, но не для встречи с поклонником. — Ваше предложение весьма смелое, — произнесла наследная ария, поскольку капитан молчал, с явным удовольствием разглядывая её. — Благодарю за доверие. Мне часто приходиться вести корабль между мелями и рифами, — подтвердил Филипп. Она замялась. — Этот урок может оказаться единственным. Мать твёрдо решила выдать меня замуж до следующего новолуния. — Поэтому вас волнует, как защитить себя в замужестве? — в его голосе не было осуждения, лишь уважительный интерес, чуть теплее допустимого. — Я… и правда не намерена сидеть сложа руки, пока меня из одной клетки доставят в другую. Но дело не только в этом. Какая из меня правительница, если в час войны я не способна воспользоваться оружием? — Значит, мы мыслим одинаково, — сказал он, шагнув ближе. — О чём вы? — Если бы мне довелось связать судьбу с девой столь же отважной, как вы, — произнёс Филипп, отводя взгляд от её настороженных глаз, — я не стал бы держать её запертой в гареме. Я показал бы ей мир: лазурные бухты Адена, шумные рынки Джидды, горы Ливана с зелёными склонами, поросшими кедрами. — Для знатного мужа вы… необычно рассуждаете о браке, — заметила Мэйв. — Впрочем, — добавил капитан сразу, — это лишь размышления одиночки, который бродит по множеству дорог и не задержался ни в одном порту. Она подумала. — И вы никому не скажете? — Об уроках для наследной арии? — усмехнулся он. — Я дорожу головой. — Филипп, вы не можете не осознавать, — продолжила Мэйв с нажимом, — если узнают, что вы обучаете меня… Ни «Финвал», ни другой корабль из Корадона больше не войдёт в бухту Хадасары. Моя семья заберёт золотую брошь и, быть может, вашу жизнь. Произнося это, ария следила за ним, выискивая трещину в его невозмутимости, ожидая не мелькнёт ли в смеющихся глазах досада или страх. Но скулы на лице знатного корадонца остались неподвижны. — И всё же я рискну, — заявил Филипп. — И если кто‑нибудь из моих людей осмелится задать вопрос о наших встречах, я выброшу его за борт. — Но ради чего? — спросила Мэйв. И тут же почувствовала неловкость. Неужели она сама подталкивает его к любовному признанию? Вот как это бывает, когда поклонник теряет голову из-за женщины? — Я хочу стать вашим другом, — ответил Филипп, и глазом не моргнув. И девушка поверила: рядом с этим мужчиной можно дышать спокойнее, ведь его желание не угрожает её свободе. Затем капитан протянул ей саблю — её вес сразу дал понять: обучение потребует полной отдачи. — Сегодня не будет красивых приёмов, — сказал он. — Сначала — стойка. Ноги — шире. Вес — на носки. — И запомните: тяжёлым клинком не стоит размахивать перед носом противника — это быстро лишит вас сил. В полутёмном сарае Филипп провёл для Мэйв первый настоящий урок владения оружием — не значившийся в её расписании, но, быть может, ставший важным шагом к её истинной судьбе.

*IV*

Белые шёлковые шатры, точно раскрытые перламутровые раковины, оставленные морем на песчаном берегу, выстроились полумесяцем посреди барханов. Пологи колыхались на ветру, отбрасывая длинные тени, а у входов тлели бронзовые курильницы с миррой и сухой полынью — дым их был густ и терпок, и стелился по лагерю, защищая охотившихся в пустыне от насекомых и дурного глаза. Под главным навесом гария Хадасары Афилепа беседовала с гостями. Рядом с нею наследная ария Мэйв слушала принца Олара, который рассуждал о повадках ловчих птиц. Наместник Баронии Калел с трудом скрывал зевоту. Если бы не чаша с прохладным щербетом, которую Варна вовремя пополняла, он, вероятно, удалился бы под предлогом жары. К шатру подошёл Филипп. Он склонился сперва перед гарией, затем перед арией, а после поднял руку, приветствуя Олара. Лицо капитана было спокойным, и лишь внимательный наблюдатель заметил бы, как он задержал дыхание, когда Мэйв улыбнулась ему, не скрывая радости от его появления ни от матери, ни от гостей. — Почему сиятельный принц не участвует в охоте? — спросил Филипп, обращаясь к Олару. — Мой друг-сокол пал этой весной, — ответил принц, и грусть его была искренней. — Я не успел вырастить ему достойную замену. — Примите моё сочувствие, — мягко сказала Мэйв. Филипп уже пожалел о вопросе. Вызвать жалость девушки — удобная тропа к её сердцу. — А капитан разве не соревнуется? — не остался в долгу принц. — Я же корадонец, — усмехнулся Филипп. — Могу управиться с сетями, рыболовными крюками и толпой пьяных матросов. Мэйв шутку не оценила, в её взгляде мелькнуло что-то вроде укоризны. — Когда-то отец был пиратским капитаном, а ныне золотой сокол, верный его воле, главенствует на равнинах Хадасары. — Всё же я поставлю на моего друга и его проворную «брошку», — заявил Филипп, имея в виду Дермотта и золотого сокола. — Как будет угодно, — отозвалась Мэйв. — Победа, так или иначе, останется за нашей семьёй. — Они готовы начать, — объявила Афилепа, привлекая внимание присутствующих к действу, что открывалось их взглядам чуть поодаль. Четверо всадников выстроились в линию на невысоком холме, глядя в одном направлении. Внизу, у мёртвого русла, где некогда шумела пресная вода, кормилась стая дроф — хабара пустынных равнин. Оперение цвета выжженной травы было даром Тэнат: глаз охотника не различил бы их среди барханов, и лишь редкий взмах крыла выдавал их передвижения. Дрофы перебирали клювами сухие стебли; изредка вожак стаи вытягивала шею, проверяя, спокойно ли вокруг. — Счёт ведём по числу поверженных хабара, — негромко произнёс Сагрунн. На его руке восседала золотая птица — крупная, широкогрудая, с могучими крыльями. Перья её отливали густым мёдом и старым янтарём. Она вела себя как настоящий хищник: переступала с лапы на лапу, щёлкала клювом, и в этом угадывался властный, нетерпеливый характер её хозяина. Сокол Дермотта был иным. Стройнее, резче по линиям, с узкой головой и сдержанным поведением. Золото этих крыльев было светлее, как первый луч рассвета. Обе магические птицы были без клобучков: без капли крови своих повелителей, без их воли или порыва сердца они остались бы металлическими статуэтками, так никогда и не взлетевшими. На запястье Марана сидел серо-пепельный балобан, тяжеловесный, как сам раджа. Мощные когти впивались в телячью кожу рукавицы, хвост подрагивал — он будто чувствовал приближение часа охоты, хоть и не мог видеть добычу. Сокол Лалоха — молодой, беспокойный, с телом, созданным для стремительных рывков — ждал под клобучком, дыша часто и горячо. Излишняя резвость делала его непредсказуемым: он мог не последовать плану охоты и оставить надежды принца тщетными. Под шатрами стихли разговоры. Внимание зрителей было приковано к охотникам и их ловчим. Они увидели, как слуги подошли к радже и принцу и сняли с птиц клобучки. Удар барабана, и два сокола взмыли в небо. Сначала — ради уважения к гостям и чтобы впоследствии показать превосходство золотых птиц — отпустили серых. Те сорвались с рук хозяев толчком, но не бросились к стае по прямой, а ушли в высоту, готовясь нанести удар сверху, как их научили мастера соколиной охоты. Дрофы встрепенулись, ощутив неясную угрозу, и взлетели разом, стараясь держаться близко друг к другу. Через три удара сердца барабан прозвучал вновь. Тогда и золотые птицы, как показалось зрителям, прыгнули в небеса. Сокол Сагрунна не спешил атаковать; как гарий владел этой землёй, так и он хотел занять всё небо. Сокол Дермотта полетел наискось, ведь арий заранее наметил цель и мысленно вёл его к ней. Поймав восходящий поток, хищник рванул вверх — два-три взмаха золотых крыльев, и он — выше соперников и впереди стаи. В этот миг серые бросились на песчано-пёстрых и небосвод превратился в вихрь перьев и хаотичного движения. Балобан Марана кинулся в середину стаи, сокол Лалоха — на отстающих и атаковал первым, но, гася стремительность, утратил и высоту, и добычу. Зато балобан разбил строй — его когти зацепили перья молодой хабары, но та чудом вывернулась. Тогда он нацелился на другую, пролетавшую рядом, и поразил её сбоку. Хабара кувыркнулась, и балобан добил её следующим ударом. — Первый — мой! — в восторге заорал Маран. Чтобы понять, почему раджа торжествует, не требовался брахман-переводчик. Будто услышав упрёк хозяина, сокол Сагрунна сложил крылья и устремился вниз, как копьё, пущенное рукой силача. Золотое остриё его тела прорвало шеренгу удаляющихся птиц, не выбрав одну жертву, а разметав их всех по небесной лазури. Дрофы рассыпались, словно бусины с порванной нити ожерелья. Золотые когти сомкнулись у основания крыла крупного хабара: раздался хруст, будто преломилась ветка эфедры— и дыхание жизни покинуло добычу. Сокол отпустил обмякшее тело и ринулся в следующее противостояние. Расчётливый бросок — вторая хабара камнем рухнула в траву. Едва улёгся поднятый песок, как третья настигнутая жертва пала следом, оставив после себя комок взвихрившихся перьев. Наместник Баронии вскинул брови: — И вы называете состязания на арене жестокими? — пробормотал Калел, глядя, как пыль оседает над павшими хабара. — И у меня один! — выкрикнул принц Лалох, когда молодой сокол наконец добил раненую птицу. Но всё внимание принадлежало золотым охотникам. Сокол Дермотта не стал брать первую попавшуюся добычу. Солнце играло на его крыльях, он казался золотым клинком, занесённым над вожаком — самой крупной и проворной из дроф, той, кто поднял стаю, первым менял направление и поднялся выше остальных. Если балобан раджи Марана был разящей стрелой, то сокол ария Хадасары — молнией. В то время балобан добил вторую дрофу и сел, тяжело дыша, на землю, распластав крылья над добычей. Вожак стаи рванул наутёк, отрываясь от разбитого строя. Стремясь раствориться в песочно-пёстром мареве равнины, он петлял, уходя вправо-влево, и вниз, едва не касаясь кончиками крыльев колючего кустарника. Но золотой сокол ария упрямо следовал за ним, отсекая возможность манёвра. Это уже была не внезапная атака с небес, а испытание на выносливость. Двое мчались над равниной — матёрый хабара, работая крыльями изо всех сил, а над ним — неотступная, не знающая усталости, тень смерти. В попытке спастись вожак взмыл вверх, карабкаясь к солнцу, будто желая ослепить преследователя. Но сокол Дермотта только того и ждал. Он сложил крылья, вытянулся в сверкающий клин, и тем, кто наблюдал с земли, показалось, будто на эту дрофу упал осколок дневного светила. Удар пришёлся под крыло. Металлические когти вошли точно в сочленение, где кость тонка. Дрофа дёрнулась, силясь вырваться, но была обречена. Золотой сокол не позволил добыче утянуть себя вниз. Удержал высоту, описал величественную дугу и опустился к поверженному вожаку, накрыв крыльями, как боевое знамя — покорённую крепость. — Вот это удар… — выдохнул наместник Баронии, забыв о чаше щербета в руке. Раджа Маран поджал губы. Балобан по счёту обогнал сокола ария Хадасары, но слава крылатого охотника измерялась не числом добычи, а мастерством его пикирующих атак. Меж тем сокол Сагрунна добрал ещё одну хабару из оставшихся крупных в стае — точно, расчётливо, как полководец, завершающий сражение. У шатров раздались возгласы торжества и вздохи облегчения, которые вырываются у впечатлительных натур после долгого напряжения. — Четыре у меня, — произнёс Сагрунн со спокойствием, какое бывает у неоспоримых победителей. — Два у раджи, — почтительно отозвался кто-то из его слуг, ведущих счёт. — Он — лучший! — восхищённо прошептал Филипп. Он восхвалял не столько живой металл, сколько рыжеволосого воина, поскакавшего за ним по пустыне, не взирая на окрики людей раджи Марана и принца Лалоха. — С вашего позволения, госпожи… Капитан откланялся и быстро направился к коню, что пасся неподалеку. Он стремился первым поздравить ария Хадасары. Серые птицы вернулись к рукавицам хозяев, а слуги отправились забирать тела убитых ними дроф. Последним над равниной пролетел золотой сокол Сагрунна, словно напоминая, чьё это небо, — и опустился на его руку, затянутую кожей морского змея до самого локтя. Далее произошло то, к чему гости пока не привыкли. На глазах у изумлённых Марана и Лалоха птица стала уменьшаться, словно плавилась в лучах солнца. Сложив крылья и поджав когтистые лапы, она стала брошью для плаща, что пала в ладонь своего гария — холодная и влажная от крови. Сагрунн, не спеша, взял платок и тщательно вытер её, как очищают клинок после боя. — Раса Хадасара! — прокричал Филипп, едва спешившись на дальнем бархане. Дермотт промолчал, наблюдая, как сокол танцует возле дрофы, лапами переворачивая его туда-сюда. Мысленно арий приказал ему поднять тушу с земли и отнести её к шатрам. Птица вцепилась в добычу и потащила её по песку. — Славная погоня! — невозмутимо продолжил капитан. — Но Сагрунна не переиграть. Разве что… гария Афилепа, возможно, слегка помогает мужу магией? — Вчера ты ушёл с приёма, не попрощавшись, — бросил Дермотт. — Сегодня мог бы не здороваться. — И лишить себя такого зрелища? — Филипп пожал плечами. — К тому же эти разодетые стервятники кружат над твоей сестрой. — Не притворяйся, будто остался в Хадасаре ради благополучия гарийского рода, — фыркнул рыжеволосый воин. — Ты подарил Мэйв кинжал. Эти слова он произнёс тише, чтобы ветер не донёс их до ушей слуг раджи и принца. Филипп не ожидал, что беспечная девушка проговорится старшему брату об их встрече в саду. Какие ещё подробности тот знает? Неужели об их тренировке в сарае? — У неё был день рождения. Мои дары остались в зале. Я не мог позволить себе выглядеть нищим, — как можно спокойнее оправдался капитан. — Предупреждаю, Филипп, — глаза Дермотта сверкнули. В сей момент капитан заметил, как его первый помощник спешит к ним по песчаной равнине. — Ну же, Ахмет? — спросил Филипп, когда чернокожий мореход перевёл дух. — Ты узнал, что я приказал? — Что-то случилось? — насторожился Дермотт. — Слуги во дворце говорят, что принц Олар не скупиться на милостыню, карает редко. Имя его произносят с почтением, — пересказал Ахмет добытые сплетни. — И за это я должен заплатить солидус? — скривился капитан. — Эти сведения достались мне даром, уж слишком охотно слуги болтают о хозяевах. Тем временем у шатров Сагрунн спрыгнул с коня, и Мэйв с сияющими глазами бросилась к нему. — Это было великолепно, отец! Афилепа смотрела на разгорячённое лицо мужа с тенью упрёка. — Разве следовало побеждать столь явно? — Я же уступил Дермотту, — отмахнулся гарий. — Главное, эти павлины видели, как сокол моего сына завалил огромного дрофа. Ха-ха… Их лица вытянулись. Пусть боятся нашего единства и нашей магии… — Теперь они повременят с брачными предложениями. Вы лишь помогаете им затягивать визит, — раздражённо прошептала Афилепа на ухо Сагрунну. Мэйв оставила спорящих родителей наедине и зашла под навес. Не прошло и мгновения, как принц Олар оказался рядом и склонился к ней с учтивой улыбкой человека, привыкшего получать внимание, не прося о нём. Издали Филипп наблюдал эту сцену. Серо-голубые глаза корадонца потемнели, как небо перед шквалом, а в груди зашевелилось дурное предчувствие, которое старые мореходы называют затишьем перед бурей. — Десять солидусов тому, кто найдёт тень на ясном челе сиятельного Олара, — сказал он, не отрывая взгляда от фигурки арии. Дермотт посмотрел на Филиппа с изумлением. — Чем тебе не угодил Олар? — Поверь моему опыту: на дне самой удобной бухты лежит немало ржавых якорей, — ответил Филипп. — Позвольте мне забрать награду, — вмешался в разговор первый помощник, обнажая крепкие зубы в самодовольной ухмылке. Филипп перевёл на него пристальный взгляд. — Ты что-то утаил? — Помните старого капитана Ибрагима? Полгода назад его корабль пропал в стычке с бродягами Пульсара. С тех пор он перебивается случайными заработками. Так вот, за неделю до той схватки он с почестями предал морю тело настоящего племянника королевы Нади. Какая-то неизвестная хворь свела бедолагу в могилу. Ибрагим решил скрыть правду, чтобы его не винили и не преследовали родные принца. — За такой навет ты заплатишь жизнью! — рявкнул Дермотт. — Мой арий, — уверенно заявил Ахмет, — мужчина, что стоит рядом с прекрасной госпожой, может быть кем угодно… но не принцем Оларом… Филипп ринулся к главному шатру, почти не помня себя от приступа тревоги. Но Дермотт перехватил его за локоть, как берут под уздцы норовистого коня. — Это касается моей семьи, — твёрдо сказал арий. — Я сам разберусь с самозванцем, не поднимая шума. Дермотт отпустил Филиппа только тогда, когда убедился, что тот держит себя в руках. — С Мэйв ничего не случится. И я прошу тебя, дружище, — арий помедлил, сражаясь с собственными принципами, — побудь около неё какое-то время. Мне так будет спокойнее.

*V*

Невысокий мужчина с проседью на тёмных висках, облачённый в роскошный халат для сна, не успел даже вскрикнуть, когда четверо рослых молодцев — молчаливых и проворных, возникших в опочивальне словно из дыма курильниц, — прижали его к ложу, заломили руки за спину, сунули в рот льняную тряпку и связали ему руки и ноги узлами, какими скрепляют снасти перед долгим плаванием. Из дворцовых покоев, где благоухали розы в чашах из оникса, его вынесли словно тюк с заморскими тканями. Протащили по мозаичным плитам галерей, затем вниз по лестницам, и дальше — через двор, где ветер играл с огнями факелов. Без церемоний уложили на телегу, запряжённую мулами, а сверху набросили покрывало. Колёса скрипнули, повозка тронулась, и гостя дома Сагрунна повезли прочь — за пределы столицы. На ноги похищенного поставили у подножья горы и разрезали путы на лодыжках — не из милости, но чтобы он сам взошёл к месту своей пытки. Хадиса на острове Хадасара не была подобна прочим вулканам. Серо-чёрные склоны вздымались к небу; по ним струились ручьи пресной воды, несущие золотой песок и ржавчину — золото и кровь земли. Никто не знал наверняка, когда гора вздохнёт и сметёт выросшие без меры деревья и дерзких людишек, ходивших сюда воровать её сокровища. Тот, кто именовал себя Оларом, спотыкался, но шёл. Даже со связанными руками он сохранял осанку и сопротивлялся с оскорблённым достоинством, свойственным людям, привыкшим командовать. На ходу он выплюнул тряпку, выкрикнул имя королевы Нади, грозил войной и дипломатической бурей — но один из похитителей ударил его в ухо, и голос пленника заглох меж чёрных скал. Бесчувственного его поволокли ко входу в лабиринты пещер Хадисы. Очнулся он, лёжа на камнях, тёплых, словно их только что вынули из печи. Олар стиснул зубы. — Вы ответите за это! — прошипел он. — Слуги мои спасут меня, и тогда я велю бросить вас в море — на корм рыбам! — Мне снова заткнуть ему рот? — спросил похититель другого — того, что был шире в плечах и выше остальных ростом. — Без надобности. Скоро он будет болтать, как попугай на базаре, и даже петь, как канарейка в дворцовом саду. Олар огляделся и понял, где находится. Изнутри гора напоминала каменную раковину: ходы закручивались спиралью, а в самом сердце спящего вулкана, тлел огонь, копившийся тысячелетиями. К нему подошли двое в масках, рывком поставили на ноги, связали под грудью и под мышками, узлы затянули без лишней заботы и перебросили канаты через край нависающего уступа. — Ублюдки! — выкрикнул Олар, за мгновение до того, как его столкнули в жерло. Мир перевернулся. Он повис над огненной бездной. Под ногами — клубящийся багровый свет, вспышки лавы, глухие вздохи горы. Запах серы и палёной земли жёг ноздри и оседал горечью на языке. — Чтоб вам сгнить в чреве кашалота! — заорал он, дёргаясь. Одна из джутовых верёвок скрипнула и порвалась. Олар ахнул: теперь он висел боком и обрывок каната болтался между его ног. Никаких действий в его сторону не последовало. Те, кто привёл его сюда, ушли, оставив его один на один с пылающей, обнажённой душой горы. Шёлк халата лип к спине, пот стекал по вискам, а пятки уже начинало жечь. Он хотел подтянуться, но потные ладони скользили по джуту, и каждая попытка лишь усиливала раскачивание. Когда, задыхаясь от жгучего дыхания вулкана, он поднял голову к спасительному выступу, то увидел воина без маски. Арий Хадасары собственной персоной стоял у края пропасти. Золото пластин его брони отражало огонь, лицо было суровым и не читаемым, будто закалённым в горниле этой горы. Похоже, именно ему он только что пожелал преждевременно сгнить. Некоторое время Дермотт наблюдал, как подвешенный тщетно пытается обвить канат босыми ступнями и подтянуться вверх, извиваясь, как гусеница по сухой травинке. — Вытащи меня! — потребовал Олар, собрав остатки голоса. Арий Хадасары не ответил. Он всматривался в искажённое злостью и страхом лицо пленника, будто видел его истинный облик впервые. — Ты оглох, щенок?! — заорал Олар, растеряв остатки вежливости. — Если я умру в Хадасаре… — закашлявшись, прохрипел он. — Кровь прольётся меж нашими землями! Внизу медленно перекатывалась лава, и Дермотт слушал её ворчание, не внимая угрозам обречённого. — Что я тебе сделал? — заныл пленник. Гордость его осыпалась, как побелка со стены караван-сарая. — Назови своё имя, — наконец проронил Дермотт. — Я назвал его твоему отцу в Золотом зале! — огрызнулся пленник. — Принц Олар, племянник королевы Нади. — Ты лжёшь. Дермотт наступил на верёвку и чуть подал её вперёд. Подвешенный побледнел, насколько позволяли алые отблески огня. Арий присел на корточки у самого края, прижав канат ступнёй. В лицо ему пахнул жар и тяжёлый запах, словно он склонился над жаровней, где шипит мясо. — Если пот выступил на моём лице, — произнёс Дермотт глухо, — представь, что станет с твоей кожей. Она растрескается, как пересохшая глина, а пятки твои запекутся, словно хлеб в печи. Я — не сторонник пыток. Кто приходит к моему порогу со злым умыслом, я предаю смерти быстро. Поэтому, если ты не дашь мне ответа, который меня устроит, я уйду вслед за моими воинами — и тогда гора сама решит, когда оборвётся эта верёвка и твоя жизнь. Пленник больше не умолял и не угрожал. Дыхание его стало рваным, а взгляд — затравленным. В отчаянии он выплюнул яду на гарийский род так, что лава внизу, казалось, возмутилась. Из тьмы соседней пещеры вышел гарий Сагрунн. Он подошёл к сыну, наклонился над пропастью и окинул висящего долгим взглядом. — Слышишь его проклятия? Так бранятся не во дворцах. Этого бешеного пса качала не колыбель, а трюм пиратского судна. Тот, кто до сих пор упорствовал, что его имя — Олар, захохотал, надрывая горло. — Капитан Сагрунн! Знал бы я, что всё так обернётся, насыпал бы ракушек в твои сапоги! — поняв, что выдал себя, он больше не притворялся.— Я тоже капитан. Это я захватил корабль Ибрагима и завладел одеждой и драгоценностями принца. Сам принц умер до боя, но там был его портрет. — самозванец говорил быстро, сбивчиво, будто убеждал в своём праве на добычу не их, а самого себя. — И я решился: покрасил виски сваренным помётом чайки, отрастил бородку, умаслил тело благовониями, вымочил одежды в розовой воде — и все признали во мне сиятельного принца! Даже ты, капитан с волчьим нюхом, не учуял подвоха! — Королева Надя была в сговоре с тобой? — спросил Сагрунн, не меняя тон голоса. — Кто такая? Да, я никогда её не видел. — Отец, — вмешался в допрос Дермотт, — он не похож на человека, действующего в одиночку. Знал, когда явиться — после пожара, в разгар торжества, среди множества гостей. Я и помыслить не мог о такой хитрости. — Ты прав, сын. — Гарий помолчал. — И я не мог… Это я пригласил его к пиршественному столу… — добавил он вполголоса, словно упрекая себя. — Кому ты служишь? — Пираты сами по себе, сам знаешь, — заявил пленник. — Карают за дело, а не за умысел. Я не успел соблазнить твою дочь — меня разоблачили. Но как? Кто догадался? — Не тебе задавать вопросы, — отрезал Дермотт и для вразумительности убрал ногу с верёвки. Канат скользнул по краю выступа, висящий рывком опустился на ладонь ниже — ближе к примеряющейся поглотить его Хадисе. — Говори: кто тебя надоумил? — сурово спросил арий. — Никто! — выкрикнул злодей. — Я хотел ваше золото. Полные трюмы золота! В этот миг из жерла вырвался огненный язык, и его лицо перекосилось от боли. — Чувствуешь, как гора тянется к тебе, — выкрикнул арий. — Неужели есть кто-то страшнее её? Имя тёмного мага сорвалось с губ пленника, будто его вырвало против воли. — Турок! — он зажмурился, втягивая голову в плечи, ожидая камнепада за то, что проговорился. — Турок Всемогущий! Сагрунн не удивился. Лишь задумчиво провёл ладонью по золотой жиле в скале. Он ждал, какой отклик даст это имя в сердце Хадисы: всколыхнётся ли в недрах Вечная Имра, отринет ли притязания тёмного мага на всемогущество и поглотит ли его посланца. Он услышал, как гора надменно закашлялась и с утробным рокотом выплюнула из трещин на склонах золотые крупицы, подхваченные ручьями — струями её слёз; внутри её горла вздулась лава, и один за другим лопнули огненные пузыри, изливаясь искрами гнева. Дермотт не понимал, отчего отец медлит, но почувствовал, что в пещере стало жарче. — Я так и думал, — наконец проговорил Сагрунн, будто отвечая каким-то своим мыслям.— Гарпии годами кружат над островом. Не найдя бреши в магическом щите, Турок подослал своего человека. — Человека? — с презрением бросил Дермотт. — Эта душа чернее смолы. Он собирался выкрасть благородную деву и принудить её к браку. — Я не такой дурак. Я — капитан Назир! Один из трёх славнейших бродяг Пульсара. — прежняя гордыня появилась в голосе пирата. — Захвати я наследницу, вся Хадасара кинулась бы за мной вдогонку. Нет, я почти завоевал её расположение. Мы покинули бы Хадасару без преград. Я получил бы её приданое, а Турок — девчонку. — Значит, золота захотелось? — процедил Дермотт, доставая кинжал из голенища. — Твоё жадное сердце сгорит в вулкане — и вместе с ним план Турока! Арий наклонился к краю, намереваясь перерезать верёвку. — Не спеши, — остановил его Сагрунн, прислушиваясь к шипению лавы. — Мы ещё не всё знаем о намерениях тера гара. Он вновь обратился к пленнику: — Смерть принца Олара — тоже его дело? — Откуда мне знать? Турок поверяет замыслы только своим злобным дочерям, — прохрипел Назир. — Я — лишь волна, что катится от острова Черепа до острова Вечности. — Это ты поджёг дворец? — перебил его Дермотт. — Нет! Я прибыл, когда восточная башня уже лежала в руинах. Клянусь ветрами Семи морей! Недоверие было написано на лице ария. — Спроси своих воинов, — торопливо добавил пленник. — Они сопроводили меня от пристани. — Ты мог нанять поджигателей. — Я не получал такого приказа, — признался Назир. — И Турок о пожаре ничего не говорил. — Как ты получаешь приказы? — оживился Сагрунн. — Как должен был возвестить ему об успехе? Назир взглянул в бездну, где лава ворочалась, как кровавый червь, щетинками скребущий стены каменной чаши и рвавшийся наружу. Канат, связующий его со славным прошлым, был охвачен пламенем, и если он ныне промолчит, пепел его деяний упадёт вместе с ним в жаркие объятия горы. — Каждую седмицу я отправлял письмо придворному лекарю Адмиру в Багдад. Мне велено описывать всё: что вижу, что слышу, с кем говорю, ибо магический щит делает тёмного мага слепым и глухим к тому, что творится на острове… Дермотт обменялся с отцом быстрыми взглядами. — Я сказал всё, что мне известно, — сипло добавил Назир. — Я моряк. Если мне суждено сегодня умереть, дайте захлебнуться солёной водой, а не лавой. Сагрунн озвучил давно созревшее решение. — Вытащи его. Дермотт потянул канат, и вскоре самозванец оказался рядом с ним — обессиленный, обожжённый, с пятками, покрытыми пузырями. Он прижимался к камням, тяжело дыша, не веря, что жив, ожидая от гарийской семьи мести и худшей участи, чем смерть. Словно прочитав на его лице эти терзания, арий произнёс с усмешкой: — Капитан Назир, привыкай к здешней жаре, ты в этих пещерах надолго. А Сагрунн ухмыльнулся в рыжую бороду: — Тебе принесут письменные принадлежности. Ты напишешь, что семья колеблется между раджой Мараном и принцем Лалохом. Что ты всё чаще бываешь рядом с арией. Что она к тебе благосклонна. Пусть Турок ждёт хороших новостей. Пусть строит дворец своей победы на песке. — За это время мы подготовим войска Хадасары к битве с тёмными тварями, — горячо подхватил Дермотт. Сагрунн повернулся к сыну. — Именно, — подтвердил он. — Пусть Турок мнит, будто его когти уже скребут Врата Вечности. Тогда мы увидим, из какой тёмной расщелины они высунутся — и отсечём их. Гарий снова посмотрел на Назира. — Если в письме будет хоть тень предупреждения — это лишь сорвёт один из моих планов. Здесь Турок бессилен. А я — нет.… Назир прикрыл воспалённые глаза. — Я напишу всё, как будет велено… Только дайте пить. — Получишь, когда письмо будет в моих руках, — бросил Дермотт. — Эглен! Уведи гостя в пещеру, где прохладнее. Пусть сочинит радостную весть о своих успехах. Пленника увели те же молчаливые молодцы, что доставили его к жерлу. Когда их шаги стихли в лабиринте горы, Сагрунн сказал сыну: — Испытай огнём Хадисы всех его людей. Пусть каждая змея сбросит старую шкуру, а кто не признается — пусть сгорит в ней. — Будет исполнено, отец. — И пригласи капитана Филиппа как дорогого гостя во дворец сегодня вечером. Я хочу поговорить с сыном своего покойного товарища без лишних ушей. Дермотт знал: отец не стремится к уединённым разговорам без причины. Знал и то, почему молодой наследник наместника Корадона вмешался в дела Хадасары. Видел, как Филипп не сводил глаз с Мэйв, которую на острове называли Пламенем Хадисы, — и в его взгляде пылало желание владеть её огнём единолично. Знал — и умолчал. — Филипп оказался зорче моих стражей, — заметил Сагрунн задумчиво, проводя ладонью по рыжей бороде. — Таких людей полезно держать ближе к… семье. И Дермотт понял больше, чем было сказано вслух. В состязании за сердце арии один из женихов, опьянённый жаждой золота, ступил мимо — и завис над огненной бездной. Другой же — его друг, насмехавшийся над самим словом «брак», — сделал шаг вперёд и, не ведая того, оказался на месте, которое освободила чужая ошибка.