Бойцы особого назначения

Проснувшись с криком, Мирон глухо выматерился и снова откинулся на подушку. Он опять воевал во сне. После таких снов несколько дней ходил сам не свой, потому что снилось сразу всё: и как подорвался на мине лучший кореш Саня Тимарцев, с которым они сопливыми духами попали в учебку в Подольске, а потом были отправлены в Чечню. И Данила Ветров, которого все звали Португалец, потому что он мечтал об этой стране, очень хотел заработать денег и хотя бы один раз оказаться там, но погиб от пули снайпера в Прешеве. Они тогда были в составе миротворческих сил ООН в бывшей уже Югославии и сопровождали колонны с продуктами и медикаментами, охраняя их от албанских боевиков. Мирон даже сразу не понял, что его уже нет, тот просто привалился к его плечу, пока они тряслись на броне танка. А теперь Мирону снились его карие глаза и тонкая струйка крови, стекавшая по виску. И Ванька Светло, конечно, снился. Тот вообще чаще других оказывался в его снах. Может, потому, что они давно служили вместе и были не просто друзьями — братьями. Вот и сегодня он снова увидел Ванькино искажённое болью, всё покрытое копотью и кровью лицо. Село Комсомольское на стыке горной и равнинной Чечни, где почти полностью полегла их шестая Псковская десантная рота. И снова он тащил Ваньку через горный перевал, сам истекая кровью. И как их обоих, полумёртвых, подобрал взвод разведчиков. Только в этот раз, когда наклонился, чтобы прошептать ему запёкшимися губами, что они снова уцелели, он неожиданно увидел лицо Карелина. Бледное от потери крови, с распухшими, потрескавшимися губами и голубыми глазами, полными страдания. Одиннадцать лет прошло после Комсомольского, сколько ещё боёв было — не счесть, а сон каждый раз возвращал его в то время, вот сейчас ещё и этого бесячего десантника приплёл. Мирон не верил в пророческие сны, но на душе всё равно кошки скребли. Никогда он не чувствовал того, что испытывал сейчас. Не знал, как назвать, и не понимал, откуда что взялось. За свою офицерскую карьеру у него было немало подчинённых. Кем-то гордился, за кого-то волновался, кто-то разочаровывал, всякое бывало, но чтобы вот так — ни разу. Даже с Ванькой не так было. Однажды тот со своим взводом был в разведке, связь с ними прервалась, и прошли сутки, пока они наконец вернулись. Мирон тогда испугался за него до усрачки, а как увидел живого, утащил к себе, ну и там уже трахались, как сумасшедшие. Правда, отпустило их довольно быстро, оба понимали, что для отношений нужно нечто большее, вот и остались друзьями. Мирон за Ваньку всех на ленточки порвёт, горы свернёт и из любой передряги вытащит. Потому что Ванька сделает для него то же самое. Но с этим Карелиным всё не так. Почему сердце в груди замирало и дух перехватывало, когда этот засранец появлялся в зоне видимости? Когда это впервые случилось, Мирон полчаса кабинет шагами мерил и матерился себе под нос. А чем дальше, тем хуже. На своих занятиях спрашивал Карелина постоянно, придирался к нему, задавал каверзные вопросы и только усмехался, когда тот начинал психовать. Приходил на физподготовку и, стоя за кустами, наблюдал за тренировками. Как назло, Карелин, несмотря на рост, оказался гибким, быстрым, как говорил Ванька — вёртким. Рукопашкой владел отлично, был вынослив и сообразителен, а когда отжимался на кулаках, мышцы так и бугрились под тонкой тканью майки. Так что Мирон и сам отлично понимал, что занимается полной хуйнёй, зароки себе давал, да только без толку всё. Ничего не помогало. Он долго думал, почему и как он умудрился втюхаться в этого засранца, а потом вспомнил, как в самом начале обучения Ванька поднял курсантов в четыре утра и отрабатывал технику внезапной атаки. Мирон сам вызвался исполнить роль нападающего, впрочем, как и другие свободные инструкторы. И по закону подлости попался ему именно Карелин. Как отчаянно дрался он с Мироном, хотя шансов у него никаких не было, и продержался по сравнению с некоторыми довольно долго. А когда Мирон перекинул его через себя, случайно вдруг прошёлся пятернёй по широкой спине и твёрдой заднице, даже запах его уловил, хотя от всех курсантов пахло одинаково: мылом и потом. А от этого верзилы — ещё и чем-то очень возбуждающим. Карелин тогда, разумеется, не обратил внимания, ему было не до того, злился, что его сделали. А у самого Мирона даже член встал, благо камуфляжный костюм широкий, но стыдно было просто пиздец как. Вот после той тренировки он и понял, что влип. Красивый он, этот Карелин, зараза. Мирон иногда забывался и как идиот пялился в открытую, а спохватившись, злился на себя и на него. Так уж случилось, что с женщинами у Мирона не срослось. Вернее по молодости, конечно, крутил с девчонками, да ещё как, но в восемнадцать лет ушёл на срочную, так и остался в армии. Она стала смыслом жизни. Не то чтобы он был таким убеждённым патриотом, времена коммунистов прошли, но ведь должен же кто-то Родину защищать? А если ты научился делать это лучше других, тебе и карты в руки. Когда-то родители, которые в начале девяностых эмигрировали в Германию, пророчили ему учёбу в Оксфорде, но он с ними не поехал, остался с дедом. Старый еврей хмуро посмотрел на собравшихся покинуть страну сына и невестку и резко отрезал: — Я родился в Ленинграде, здесь и помру. А Мироша уже большой, пусть сам решает, где ему лучше будет. Мирон выбрал Питер и деда, хотя родителей изредка навещал. Да только даже на офицерскую зарплату в Берлин сильно не наездишься. Дед умер, когда он заканчивал в Москве Военную академию Генерального штаба Вооружённых сил РФ. Во время учёбы тоже встречался с несколькими девушками, хотя лично ему это казалось странным, ведь, по его мнению, ему до красавца — как до Китая по-пластунски. Однако вниманием женского пола он был совсем не обделён, скорее уж наоборот. Только ведь как: девчонкам подавай выпускника академии, и чтобы сразу работа при штабе доходная, чтобы и звания вовремя получал, и по карьерной лестнице резво двигался, и зарабатывал неплохо. А кому нужен офицер, который из-за парты академии в окопы рвётся? Никому. Так что, женившись на пятом курсе, он после распределения в одну из воинских частей, базирующихся в Чечне, остался без жены, как не оправдавший надежды. С тех пор жениться зарёкся, а для случайных интрижек времени чаще всего не хватало. Да и с парнями после Ваньки тоже ничего практически не было, в армии такие отношения заводить опасно. Тут нужен был такой партнёр, которому ты мог довериться как себе, чтобы точно тебя не слил или не начал шантажировать, а кроме Ваньки он никому до такой степени не доверял. Вот и куковал один, да и привык уже, наверное. Всё кота мечтал завести, да только какой кот, если он в Питерской квартире по несколько лет не бывал. А сейчас вдруг подумал, что после подготовки этой группы они надолго осядут на одном месте. То есть базу для их постоянной дислокации ещё не подобрали, но Черкасов обещал, что в течение месяца этот вопрос решит. Вот тогда можно будет котика завести. Конечно, и там они с отрядом тоже нечасто будут появляться, но будет хотя бы возможность на кого-то оставить. Работники столовой животине с голоду помереть не дадут. Да и парни скорее всего против кота не будут: эти пушистики очень помогают снимать стресс, так что кот всем будет только на пользу. Окончательно решив насчёт кота, он вдруг понял, что ничего у него в жизни не было, кроме армии, а уж про личную жизнь вообще можно не упоминать. И тут вдруг Карелин этот блядский. Мирон почему-то сразу вспомнил, что ему только тридцать пять, что для мужика это совсем не возраст и что насущные физиологические потребности можно решать не только при помощи собственной руки или случайной интрижки. Вздохнув, он выбрался из кровати, всё равно больше не уснёт. Натянул спортивки и сел за рабочий стол. По крайней мере, оставшееся до подъёма время проведёт с пользой. На этой неделе у курсантов начнётся новый этап подготовки. Само собой, они этого ещё не знают, но скоро поймут, не дураки вроде. В школе они уже почти месяц, пообвыклись, пообтесались, кое-кто отсеялся, но таких пока немного, Мирон был уверен, что будет больше. Вероятно потому, что мужики бывалые, не то что лейтенантики сопливые, которые год-два как из училища выпустились. В целом, команда неплохая, выносливые, сильные и неплохо обученные. Но и дела им предстоят непростые, так что самые жёсткие тренировки у парней ещё впереди, а значит, по-любому кто-то точно не выдержит. Мирон даже мечтал, чтобы Карелин свалил, но нутром чуял: хер тот сдастся, наизнанку вывернется, но курсы закончит. Слишком уж упрям был. Зубами будет вгрызаться, но не отступит. Сегодня парней ждало ещё одно испытание, на внимательность и осторожность. Как показывала практика, такие тесты оказывались крайне важными, а главное, были действенными. Пока курсанты сидели за партами, в казармы, столовую, библиотеку и даже в сортир были подброшены различные вещи: открытки, записные книжки, корочки документов. Все они были снабжены мини-взрывными устройствами или электрическими шокерами на батарейках. Одни взрывались чёрным порошком, который трудно было смыть, другие били током так, что пальцы после них часа два дрожали. Да, неприятно, во втором случае даже больно, но не смертельно. Зато спецназовцы на всю жизнь запоминали, как «Отче наш», что незнакомые предметы, особенно мелкие, неприметные, не стоит сразу хватать в руки, а нужно сперва проверить на наличие взрывчатых и иных веществ. В начале двухтысячных столько хороших парней погибло именно от таких скрытых «подарков». Особенно на границе Чечни и России, при проверке документов. Одним словом, как говорил великий полководец Александр Васильевич Суворов: «Тяжело в учении, легко в бою». * * * — Еба-ать! — заорал Славка, когда ему в лицо прилетел чёрный порошок. Глаза сразу заслезились, и он наугад рванул к умывальнику. — Суки ебаные, чтоб вас перекосило! Он матерился сквозь зубы, отмывая лицо, что было не так уж просто. Причём материл он и инструкторов, и этого лысого хуя, который просто обожал устраивать пакостные ловушки. Да и сам Славка хорош, придурок. Слышал же где-то про такие проверки и всё равно повёлся! Хотя лежавшая на сливном бачке унитаза музыкальная открытка даже подозрений не вызвала. Славка подумал, что забыл кто-то из парней, усмехнулся ещё, идиот, что какой-то балбес попёрся в сортир с открыткой. Если бы хоть на секунду задумался, понял бы, что подстава! Во-первых, открытка с «Днём защитника отечества», значит, подарить её могли только в феврале, а сейчас июнь на дворе. Во-вторых, кто бы из парней стал таскать её с собой, тем более в сортир. Не было среди них сентиментальных мальчиков, всё больше грубое, похабное мужичье. И даже отчаянные романтики оставались ими только в душе, глубоко пряча свои слабости. По всему выходило, не должно было тут лежать это бумажное дерьмо, и присутствие оного просто обязано было насторожить Славку, но нет. Так что сам виноват, его косяк. Вернувшись в казарму, он ещё в дверях услышал громкий вопль Ваньки: — Бля-я!!! — и потом его же трёхэтажный мат. Сам Ванька дёргался и тряс рукой, продолжая костерить всех и вся. — И ты еблан, — заключил Славка хмуро, — тоже что-то схватил и открыл. — На моей кровати какие-то левые корочки валялись, — ответил тот, уже понимая, что произошло, — думал, кто-то оставил, открыл, а меня так током пиздануло, что чуть не обоссался. — А у меня открытка взорвалась с каким-то вонючим чёрным порошком, еле отмыл. Ванька посмотрел на него, фыркнул и вдруг заржал. — Ни хуя не смыл, ты сейчас на трёхдневный труп похож, серый весь. Славка посмотрел в зеркало — и точно, кожа была как старый пергамент. Он вздохнул и собрался уже вернуться в умывальник, но в это время в казарму ввалился Ромка. — Подзаебала меня уже эта химическая и биологическая защита, — буркнул он, сваливая несколько книг на свою постель, — сколько можно одно и то же по десять раз сдавать. — Вообще-то ты должен даже в коматозе знать отличия защиты между первой и второй, — выдал ему в спину шедший за ним Юрка, — а ты вечно путаешь. — Захлопнись, умник, — проворчал тот незло. Увидел, как Юрка берёт с его тумбочки записную книжку, и рявкнул: — Не трогай! Тот вздрогнул, не понимая, но книжку сразу положил на место. Славка удивлённо подошёл ближе, а Ромка аккуратно, двумя пальцами поднял «подарок» и принялся внимательно рассматривать. Потом всё так же хмуро вздохнул, даже понюхал и направился на выход. — Пойдём, покажу, — позвал он. Славка, хоть уже и знал, чем закончится история, тоже двинулся следом за Юркой и Ванькой. Ромка вынес книжку на улицу, положил на газон, быстро откинул корочку носком берца. Тут же произошло то же самое, что у Славки: что-то негромко пыхнуло — и чёрный порошок осыпался на траву. — Н-да, — пробормотал Юрка, потирая подбородок. — А потом у вас была бы вот такая рожа, — поведал Славка, указывая на своё лицо, — не отмывается, сука. — Я не понял, — пожал плечами Ромка, — вам, оболтусам, никто не говорил, что брать чужое в принципе нехорошо? А уж брать что-то в этой школе, где подляна на подляне, вообще опасно. — Откуда, сука, мы могли знать, что они нам такую хуйню устроят? — у подошедшего Сани дёргался глаз, и Славка понял, что и его, как Ваньку, нехило шарахнуло разрядом. * * * Следующую неделю всё вроде оставалось более-менее спокойно, если не считать дрочево, которое им устраивал Светло. Но лично Славка понемногу то ли привык, то ли тренировки пошли на пользу, только сейчас он уже хоть и уставал к вечеру, мёртвым себя не чувствовал, зато на физподготовке был одним из лучших. Да и Ванька с парнями тоже не отставали. Только, видимо, зря он думал, что всё устаканилось, как сглазил, блядь! Однажды прямо с занятия по тактике их начали вызывать по одному. Когда ушёл Донченко, никто и внимания не обратил: ну вызвали к начальнику школы, мало ли зачем. Но через полчаса вышел Пашка, а в перерыве позвали Юрку. Следующие пару занятий должен был вести подполковник, парни поменяли учебники, но вместо Фёдорова появился Замай, и оказалось, что сейчас у них топография. Саню увели минут через двадцать после начала занятия, и они, уже заподозрив неладное, хмуро переглядывались между собой. Стало понятно, что ничего хорошего от этих отлучек можно не ждать, тем более никто из ушедших так и не вернулся. — Карелин! — в класс снова заглянул дежурный. — Давай, топай, твоя очередь. — Да я так-то никуда не занимал, — удивился Славка, вставая. — Какая ещё очередь? — Много будешь знать, скоро состаришься, — огрызнулся дежурный и закрыл за собой дверь. Славка только покачал головой и, снова переглянувшись с Ванькой, вышел. Дежурный ждал его в коридоре и, как только он появился, молча направился в северное крыло. Вообще-то крыло было небольшое, но их ещё в первый день предупредили, что там идёт ремонт, поэтому шастать туда нечего. Какое-то дурацкое предчувствие засело внутри, но разобраться он не успел. Небольшое помещение, в котором они оказались, было почти пустым, не считая деревянного стула около двери, находящейся прямо напротив входа. Инструктор по штурмовому альпинизму указал на стул. — Раздевайся полностью. Славка замешкался. Ему всё больше не нравилось происходящее, но, привыкший выполнять приказы, он стащил с себя одежду за минуту и остался в одних казённых трусах. — Что из приказа «полностью» вы не поняли, курсант? — рявкнул инструктор, и Славка, зло зыркнув на него, снял и трусы. — Заходи, — инструктор открыл дверь и пропустил его вперёд, — как закончишь, стучи, ну или если не справишься — тоже. Последние слова, брошенные в спину, заставили остановиться и замереть, а дверь за ним негромко захлопнулась, и даже задвижка с той стороны проскрежетала. Комната оказалась маленькой, скорее даже не комната, а кладовка. Без окон и мебели, только одна боковая стена была то ли из сверхпрочного затемнённого стекла, то ли ещё из чего, но Славка понял, что за ним наблюдали. — Извращенцы ёбаные, — процедил он сквозь зубы и, вздохнув, привалился плечом к стене. Нагота его не смущала, столько лет в армии мылся в общих душевых, да и за этой блестящей стеной не бабы на него пялились, такие же мужланы, чего они ещё не видели. Но до сих пор было неясно, зачем он в этом месте. — Вам подрочить напоказ или стриптизом обойдёмся? — ощерился он, глядя на экран. — Только снимать уже нечего. Вдруг в противоположном углу кто-то запищал. — Крыса, — брезгливо передёрнулся Славка и уставился на соседку по заключению. Та, увидев, что Славка не шевелится и, видимо посчитав, что он не представляет угрозы, начала тыкаться носом в угол и плинтус, скорее всего пытаясь найти выход. А когда ничего не нашла на своей половине, потихоньку перебралась на Славкину. Сначала он только шикнул на неё, и та махом слиняла в противоположный угол, второй раз пришлось ещё и ногой топнуть, но эта тварь настолько обнаглела, что уже и сама начала на него нападать. Пинком ноги откинув её к стене напротив, он сплюнул и снова посмотрел на зеркало. — Чё, действительно, что ли, с крысой заперли воевать? — спросил он у тёмной поверхности. — Лучше уж с блохами, с ними труднее справиться! — и, показав фак, отвернулся. Крыса тем временем очухалась и опять кинулась на него. Ему ещё несколько раз удалось пнуть её, рискуя, что эта зараза схватит за голые пальцы, но та становилась только агрессивнее. Наконец до него дошли условия испытания, новый блядский квест, придуманный сто пудов лысым хуем в погонах подполковника: убить крысу голыми руками. Он где-то читал или по телеку слышал, что крысы — одни из самых живучих в мире тварей, убить их голыми руками можно только свернув им шею. И если не вдаваться в анатомические подробности, телосложение этих животных, то для нетренированного человека это практически невозможно. Ко всему прочему, чисто психологическая сторона вопроса тоже играла немаловажную роль. Взять в руки не домашнюю белую мышь или хомячка, или даже маленькую полёвку, а отвратительную помойную крысу — то ещё удовольствие. Подумав об этом, Славка автоматически дёрнулся и брезгливо скривился. Но другого выхода у него не было. Он кружил по каморке, быстро перебирая варианты, и внимательно следил за неуёмной злобной тварью, которая становилась всё активнее. Наконец он выдохнул и сел на пол, прижавшись спиной к стене, вытянул одну ногу, а вторую согнул в колене. Как только он затих, крыса тут же кинулась к ноге. Славку снова передёрнуло, когда крысиные усы защекотали кожу и мокрый нос ткнулся в лодыжку. Хотелось вскочить, дико заорать от омерзения и затарабанить в дверь. Заскрежетав зубами, он на миг прикрыл глаза и, сконцентрировавшись, одним точным движением схватил тварь за хребет. Та дико запищала, извернулась, и не избежать бы ему укуса, если бы он не шарахнул её со всего маха о стену. Крыса затихла буквально на пару секунд, но ему хватило и этого времени: двумя руками он обхватил её шею. Толстую, мясистую, её действительно нелегко было свернуть. А обезумевшая крыса яростно вертела башкой, верещала на всю каморку, скребла всеми четырьмя лапами, царапая острыми когтями голые Славкины предплечья. Только он уже не чувствовал ни брезгливости, ни боли. У него была цель — убить. И даже когда он свернул ей башку, всё равно продолжал крутить её раз за разом, пока полностью не оторвал от туловища. Голова крысы выпала из трясущихся пальцев и покатилась по каменному полу, оставляя кровавый след. Тяжело, с присвистом дыша, Славка тупо уставился на оставшееся в руках тело. Потом оскалился и, развернувшись к зеркальной стене, со всей силы бросил в неё крысиные останки. Тельце стукнулось о преграду, отскочило и с противным звуком шмякнулось на пол, ещё сильнее забрызгивая всё кровью. Славка стукнул в дверь. Та тут же открылась. — Нормально? — участливо спросил инструктор. — Бывало и лучше, — проворчал он. — Одевайся и иди в кабинет радиосвязи, там все, кто прошёл, — проинформировал тот, протягивая ему чистое полотенце. Он не помнил, как шёл по коридору на ватных ногах. Ввалился в нужный класс, приземлился на ближайший стул. — Славка, — позвал его Донченко. — Слав, ты как? — Грохнул крысу, — ответил он, не поднимая головы, — а такое ощущение, что невинного человека замочил. — И этот туда же, — вздохнул Юрка. — Ох, парни, что-то боязно мне за Ромыча. Он же всех тварюшек животного происхождения обожает. Помню, нас в Забайкалье в командировку отправляли, там в командирских комнатах тараканов как грязи. Заходишь, свет включаешь — они толпами врассыпную, жуть. — И чё? — несильно пихнул его в плечо Саня, когда тот замолчал. Юрка хмыкнул и продолжил: — Так Ромка мне говорит: давай, Юрец, ты гонять их без меня будешь, жалко же мелких. Они никому ничего плохого не делают, даже не кусаются, в отличие от клопов. Парни хохотнули, но как-то вяленько. Видимо, у всех, прошедших этот квест, были такие же ощущения, как у Славки. Они незримо изменились за время, проведённое в этой блядской каморке. Через полчаса появился Ванька. Славка сразу понял: друг кипит, только что пар из ушей не хлещет. Тот молча приземлился рядом, сложил руки на парте, как в школе, а пальцы-то подрагивали. — Водки бы сейчас, — выдавил хрипло. — Согласен, — в тон ему тихо отозвался Славка. * * * Ну вот и один из самых тяжёлых тестов пройден. Оставалась ещё парочка не менее жестких, но именно упражнение «Крыса» было самым психологически сложным для курсантов. Мирон знал такие случаи, когда боец, вроде бы успешно прошедший его, через пару дней приходил за документами и, пробормотав невнятное: «Не моё», покидал школу. Нынешняя группа вообще оказалась щедра на сюрпризы: тихоня Донченко управился с задачей минут за двадцать, хладнокровно и спокойно, а один из курсантов впал в форменную истерику и тут же затарабанил в дверь, едва увидев крысу. Ещё несколько не истерили, но даже не попытались, сразу сдались. Музыченко, Анисимов и Личадеев, клоуны, мать их, тянули время и даже пытались ей петь песни, но молодцы, в конце концов смогли сконцентрироваться и справились. Карелин и Евстигнеев, наоборот, судя по всему, сильно разозлились. Оба материли руководство, от чего Светло только фыркал да посмеивался с другой стороны экрана. А вот с Худяковым случился конфуз, вернее даже его природное упрямство. Как только он увидел крысу, набычился и попёр на экран: — Крыску убивать не буду, хоть отчисляйте! Я долбанным моджахедам голыми руками бошки сворачивал, приходилось. А твари невинной, беззащитной не буду! — он стукнул в дверь и вышел, как был, голый, покопался в кармане камуфляжа и что-то кинул крысе. Сухарик, наверное. — Блядь, блядь! — взвился Светло. — На хуя он так, отличный же боец, нам такой позарез нужен. — А мы его не отчислим, — решил Мирон и пожал плечами. — Сделаем хоть раз исключение? Тот расплылся в широченной улыбке. — Исключение почти всегда оказывается самым правильным решением. — Ну и договорились, — кивнул Мирон. — Те, кого мы планируем задействовать в отряде, испытание прошли. Четверо провалили, значит, я пошёл готовить документы на отчисление, остальным отдыхать до обеда. — Есть! — козырнул Светло и вышел из смотровой. * * * Ваня Светло в который раз перебирал папки с личными делами. Точнее, делал вид, потому что всю информацию уже наизусть изучил, но не мог прекратить снова и снова пересматривать одно досье. «...Иван Евстигнеев», «...окончил с отличием», «снайпер...» — мелькали давно знакомые, будто въевшиеся под сетчатку глаза строчки. Ваня вздохнул и отодвинул папку, откинулся на стул, потирая подбородок. Он сам не знал, почему прикопался именно к этому бойцу, но то, что именно прикопался — абсолютно точно, даже перед самим собой не стал отрицать. Зацепил его этот говнюк, ещё с первой их стычки на вокзале. Насколько всё стало бы проще, будь это обычная группа новичков, а не матёрые волки. Обычно попавшему в спецназ солдату с первого дня начинают вбивать в голову главную заповедь: он круче всех. Вбивать всеми доступными способами, словами, руками, ногами, как угодно. Это важный момент психологической подготовки. И солдат должен в это поверить, а если нет, в спецвойсках ему делать нечего. Бойцы круглые сутки стреляют, бегают, прыгают, ползают, их постоянно бьют. Прессинговать курсантов первые несколько месяцев, как морально, так и физически, считалось обязательной частью программы. Так проверялась их устойчивость к стрессам, воспитывались необходимые злость и агрессия. Считалось, что своих командиров бойцы обязаны бояться больше любого врага, чтобы идти на него с чётким намерением сожрать. Ваня был не совсем согласен: бояться — не значит уважать. А вот если заслужить у бойцов непререкаемый авторитет, они врага ради поставленной задачи не только сожрут, они его сначала растерзают, глотки порвут, на запчасти разберут. Правда, достигалось это сложно. И одновременно просто: одевали курсанта в защиту, ставили против на порядок более сильного и опытного бойца — и били. Так формировался бойцовский характер и решимость идти до конца. Неуставных отношений здесь никогда не было, солдату всегда давали возможность отбиваться. Скорее, даже наоборот — если курсант просто терпел побои, не давая сдачи, в конце концов отправлялся за забор. Тех, кто не выдерживал давления, впадал в истерику, тоже списывали. А то знал Ваня таких, романтики, ёбаный в рот, навоображают себе про «службу в спецназе» чёрт-те что, героями хотят стать, вот и прутся сюда, будто мёдом намазано. Потом столкнутся с реальностью — и всё, готов, сломался парень. Потому что оказывалось, что служба в спецназе — это не погони-засады, и вот ты идёшь такой красивый в форме, Рэмбо, блядь, Задунайский, ведёшь обезвреженного преступника, а все девушки в радиусе десяти километров от восторга кипятком писаются. Служба здесь — это боль, пот и грязь, невыносимо тяжёлые условия, почти всегда выживание, постоянная жизнь вне дислокации, а успешное выполнение операции — это когда сделал всё быстро и чисто и тихонечко вернулся обратно. И вместо награды тебе — очередные пиздюли от командиров. Во время занятий по рукопашному бою без крови не обходится, бойцу осознанно наносят травмы, чтобы привыкал к крови, сатанел. И Ваня в своём деле считался почти виртуозом, гоняя бойцов в хвост и в гриву, попутно замечая, кто как реагирует на ту или иную ситуацию, это была его задача и постоянная обязанность. Этих нынешних особо ни к чему приучать было не нужно, и так, считай, элита в элите. Только вот порой было непонятно, как себя с ними вести. Этот отряд — беспрецендентный случай, до них здесь всегда была стандартная школа спецназа, с ясной, утверждённой программой обучения, и как её применять к опытным бойцам, Ваня часто ума не мог приложить. Вдобавок его ещё переклинило так не вовремя, он то ли зациклился, то ли что, однако факт — чёртов Евстигнеев будил в нём дурацкие порывы. Так поступать было неправильно, дилетантство какое-то, но он ничего не мог с собой поделать, на различных проверках без конца вызывался курировать именно Евстигнеева, и на рукопашке уделял ему особое внимание, да и устно гнобил больше, чем других. Как ни парадоксально, но тот ему просто нравился — как боец и профессионал, как человек тоже. У него был характер, и его реакция на постоянный прессинг доставляла подспудное удовольствие. Предсказуемо тот не ныл, не огрызался, не пререкался, сверкал злобно глазищами, но молча выполнял приказы, даже самые несправедливые и откровенно издевательские. Делать себя боксёрской грушей не давал, на тренировках лупил в полную силу, не боялся засадить кулаком или ногой по самым травмоопасным местам, а когда пропускал удары, вытирал кровь, молча сопя, стискивал зубы и пёр дальше, пока Ваня не останавливал поединок. Ещё у него обнаружилась просто запредельная выносливость, а в спецназе это качество ценилось превыше всего. Помимо него, Ваня мог бы, пожалуй, выделить таких ещё только двоих — Анисимова и Карелина. Остальные тоже молодцы, но простая выносливость и запредельная — это иногда кардинально разные вещи, на войне разница особенно сильно ощущается. Конечно, там ещё много над чем работать, но Ваня уже сейчас видел огромный потенциал, и ему до дрожи интересно было его развить в полную силу, посмотреть на результат. Особенно у Евстигнеева. Может быть, именно поэтому он так к нему прицепился и безжалостно имел за любой проёб — или просто так, если проёбов не находилось. Он чувствовал, как тот его ненавидит, каждый раз ощущал на себе эту волну лютой злобы. Ничего, все, кто выдерживал этот ад и оставался служить в спецназе, очень быстро осознавали и понимали истинное положение вещей. И ни один командир не будет делать с подчинёнными то, через что не прошёл сам, так что вся эта кухня любому из них была отлично известна изнутри и лично опробована. Ваня до сих пор вспоминал, как после одного испытания разрыдался, как пацан, в сортире, до того тошно стало. Конечно, никто его позора не увидел, да и мысли свалить из армии хоть и возникли в первый момент, тут же прошли, но как же было тяжело! Как хотелось бросить всё и зажить нормальной жизнью. Мирон ему тогда здорово помог и вправил мозги, потому что никакой «нормальной жизни» им всё равно не светило, на гражданке просто спились бы или сторчались. Кстати, то же самое испытание скоро предстоит и их новой группе. Сам Ваня на нём когда-то чуть не сломался, оставалось надеяться, что и остальные не согнутся в последний момент, особенно Евстигнеев. Почему-то очень не хотелось, чтобы тот слился. Занятный он парень, Ваня прямо зуд какой-то при виде него испытывал, так хотелось изучать его всё время, видеть как можно чаще, знакомые глаза, поджатые губы, впитывать его эмоции, вкусную агрессию, у него от этого аж привставало немного. Хотя умом он и понимал, что скорее всего не от этого, а от банального недотраха. Блядь, докатился. Он прикрыл рукой лицо, устало потёр лоб. Это перед курсантами он не мог показывать вида, но задолбался в последнее время чуть не до смерти. Ничего, через пару дней командованием решено было провести «скачки», на них обычно и происходил основной отсев неспособных к спецслужбе бойцов. Гонять курсантов они будут по очереди всем командирским составом, меняясь каждые двенадцать часов, так что появится возможность и самому оклематься. А после, когда народу поубавится, начнутся уже настоящие тренировки. Он бросил взгляд на часы и поднялся: объявить бойцам о предстоящем мероприятии Мирон поручил именно ему. Построив всех на плацу, Ваня прошёлся вдоль, по привычке кидая незаметный взгляд на начало шеренги — первым там, как самый рослый, обычно торчал Карелин, а рядом с ним светил белобрысой макушкой Евстигнеев. — На днях у вас начинаются «скачки», — сообщил Ваня. — Обычно они проходят через полгода, но поскольку вы не новобранцы и уже месяц занимаетесь по ускоренной программе, то пойдёте сейчас. Это своеобразный экзамен, кто не выдержит — отправится служить в строевые войска. Вопросы? Все молчали. — Вопросов нет, — он одобрительно кивнул, буквально физически ощущая, как во множестве взглядов, устремлённых на него, роятся десятки этих самых вопросов. — Отлично. Кто-нибудь что-нибудь слышал об этом раньше? Худяков вскинул руку к голове. — Разрешите обратиться? — Давай. Ты что-то знаешь? — «Скачки» — это когда группа бойцов отправляется в лес на несколько суток. Без еды и воды, спать тоже нельзя. Цель не очень ясна, но... — Цель у бойца спецназа всегда одна, — усмехнувшись, перебил Ваня. — Выполнить задачу любым способом, во что бы то ни стало. И выжить при этом. В остальном ты полностью прав: в лес пойдёте на неделю. Провизию с собой брать запрещается, медикаменты тоже. Цель, как я уже сказал — применить все полученные и усвоенные вами навыки и выжить семь дней в обстановке, максимально приближенной к боевой. Всего-то. Об остальных задачах узнаете по ходу. Разойтись. * * * Уже направляясь к казарме, Ваня задумчиво покачал головой. Что-то в тоне Светло ему не понравилось, темнит, гадёныш, наверняка курсантам заготовили сюрприз, а то и не один. Здесь это считалось обычным делом. Одна подстава с крысой чего стоила! Он тогда разозлился, как никогда. В первые секунды, когда только увидел здоровенную вонючую тварину и понял, что ему предстоит, решил, что всё, на хуй надо, все вокруг — больные уёбки, пошли они лесом, он отсюда сваливает. Потом вспомнил Славку и парней, своё неукротимое желание попасть в спецназ, недавнее решение выстоять любой ценой, чтобы Светло утёрся. Вдохнул-выдохнул поглубже пару раз, чтобы успокоиться. Эмоции и чувства разом притупились, будто выключились на время. Мерзкая дрянь агрессивно кидалась на него. В голове бился иррациональный страх, что она ему сейчас просто хозяйство отхватит, то и дело хотелось прикрыться руками, забиться в угол. Но было нельзя — иначе эту гадину он бы никогда не словил. Потом душил её и кровожадно представлял горло то одного инструктора, то другого. Чаще всего, разумеется, воображение подсовывало образ Светло. Ваня не был против. И обычное их существование было ничем не лучше. Осторожность и бдительность прививали перманентно, прямо на практике, порой весьма жестокими способами. Расслабиться невозможно было абсолютно нигде, даже в своей кровати. По казарме они передвигались как по вражеской территории, потому что любой инструктор запросто мог караулить за любым углом, устроить проверку, попытаться вырубить. Такие вот тут шутки. Это заставляло думать, слушать, смотреть, быть в состоянии боеготовности. Ваня усмехнулся, вспоминая, как недавно им заминировали почти всю казарму. Саня чуть без руки не остался, Славка матерился весь вечер, пытаясь отмыть с лица какую-то серую хрень, которой его осыпало. Сам Ваня отделался мелкими травмами — удар током ерунда, не смертельно. Хотя, разумеется, если бы подарочек был от духов, а не от родных командиров, стало бы смертельно. Ёбаный же в рот! Жестоко, но зато вся их группа уяснила навсегда: трогать незнакомые вещи нельзя. В десантуре такого не было, теперь Ваня понял, чем отличаются эти два подразделения. Раньше-то думал, что почти одно и то же, только у спецов понтов больше, а оказалось, ни хрена, действует система-то. У них вон всего месяц такой службы, а уже, блядь, не то что глаза на затылке выросли, они даже спали теперь так чутко, что от одного взгляда на себя просыпались. Ваня, по крайней мере, точно просыпался. Он вспомнил, как неделю назад ему накинули удавку на шею, когда он шагал из умывалки. Еле отбился, перед глазами уже плыли тёмные круги, когда верёвка ослабла и он увидел перед собой знакомый пристальный взгляд. Блядский Светло, кто ещё это мог быть. Почему-то ему на всех этих провокациях всегда попадался Светло, хотя другими парнями чаще всего занимался Мамаев или кто-то ещё. И только у Вани, судя по всему, объявился персональный, сука, тренер. Та ещё падла и козёл, доебался до него конкретно. Наверное, так и не простил ему ту хуйню на станции и слова про отсос в столовке. К своей досаде, у Вани даже возненавидеть его — по-честному, всей душой — не получалось. Потому что в действиях этого обмудка он никак не мог ощутить личную неприязнь. Такое ощущение, что Светло доёбывал его не потому что это он, Иван Евстигнеев, а просто из любви к искусству. То есть, не совсем так: какой-то личный интерес у того точно присутствовал, Ваня его просто жопой, блядь, чуял, но не враждебный, тут было что-то другое. — Если мечтать любишь, вали на гражданку, — сообщил ему между тем Светло. — А сейчас ты только что умер так тупо, что я почти разочарован. Ваня мысленно заскрипел зубами, всё ещё хрипя, кашляя и задыхаясь. Так и хотелось врезать по ухмыляющейся роже, но вне тренировок по рукопашке это воспрещалось, можно было загреметь отсюда. Поэтому он выпрямился, сделал морду кирпичом, глядя прямо перед собой. — Виноват, — процедил едва слышно. — Виноват, — согласился Светло, и в тоне проскользнули весёлые нотки. Ване как никогда прежде захотелось его убить. Впрочем, тому, как обычно, его хотелки были до одного места. — Раз ты опять просрал полимеры, — Светло выделил тоном «опять» и ухмыльнулся, помолчал, ожидая реакцию, не дождался и еле заметно кивнул довольно, продолжил уже нормально, — и даже сам признаёшь, бегом марш в подсобку. «Пять сорок пять»(1). Желание его покалечить стало непреодолимым. Он что — мальчишка-первогодка, в «пять сорок пять» играться! Может, этому уроду ещё «крокодила посушить» или сразу «дембельский поезд» устроить, хули, у них же здесь не нормальная служба, а детский сад в армии. Сука! Впервые нарушая устав и не дожидаясь команды «Вольно», Ваня повернул к Светло лицо, глянул с ненавистью. — Есть «пять сорок пять», — отчеканил ледяным тоном. — Разрешите выполнять? — Не сверкай гляделками, — махнул тот рукой как ни в чём не бывало. — Зато в следующий раз не будешь ушами хлопать. Вали и не вздумай уснуть, сам проверю. Вот в этом уж Ваня не сомневался. Этому гондону хоть трава не расти, он вообще хуй знает, спит ли когда-нибудь. Умом Ваня понимал, что сам-дурак-виноватый, потерял осторожность, а при его работе это риск летального исхода, но всё равно злился — и на себя, и на этого пидора. Внезапно ударило мыслью: а ведь дело именно в Светло! Проебись Ваня перед любым другим инструктором — было бы не так стрёмно и стыдно, максимум — слегка досадно, но перед этим выродком хотелось держать марку, выкладываться по полной, заслужить похвалу. Чувствуя, как горит лицо от таких мыслей, Ваня молча отвернулся и отправился в подсобку. — Стой, — окликнул его вдруг Светло. Ваня вопросительно глянул через плечо. Тот махнул рукой. — Ладно, отставить. Вали в койку, но если ещё раз так глупо подставишься, точно у меня все прелести учебки вспомнишь. «Иди ты», — хотел сказать Ваня, но вместо этого лишь коротко кивнул, буркнув: «Есть!», и отправился спать. Но всё равно не уснул, и всю ночь до утра тогда мысли его были о грёбаном Светло. ___________ (1) «Пять сорок пять» — старшина/командир/сержант после отбоя отводит провинившегося в бытовку/подсобку (иногда, если не в настроении, ставит всю роту в проходе казармы) и заставляет либо стоять в упоре, либо с табуреткой в вытянутых руках всю ночь. Всё заканчивается в 5.45 утра, а в 6.00 звучит команда подъёма и начинается день по обычному распорядку.