Что-то на упырском

      Слава сидел на кухне в абсолютной тишине, прислушиваясь лишь к тихому ходу настенных часов. В этом было что-то ироничное: день заканчивался так же, как и начинался. Если бы о нем снимали фильм, то кадры наверняка были бы идентичными.       После того, как они с Мироном поругались, а Слава грозился тем, что выйдет из машины прямо на ходу, они вдруг завернули куда-то в лес и остановились. Как оказалось, за считанные минуты Мироном было организовано срочное совещание, и вскоре, на опушке припарковалась и вторая машина.       Напряженные и серьезные из машины вылезли остальные голуби. Евстигнеев, не сдерживаясь, метнул осуждающий взгляд в сторону хмурых парней, назвав их «болванами», в то время как Женя, закатив глаза, энергично разъяснила, где именно Слава «проебался» и «в хуй уперся». Причем сделала это настолько доходчиво, будто объясняла ребенку, почему солнце светит. Суть была проста: искать Славу должны по запаху, а значит, находиться рядом с ним сейчас опасно. Карелин к концу разговора даже начал выглядеть немного пристыженно, но на Мирона все еще раздраженно фыркал.       Еще какое-то время они не могли прийти к соглашению по поводу дальнейшего плана. Мирон твердил, что медлить нельзя и нужно ехать чуть ли не в Лондон, Женя предлагала засесть у них дома и дежурить, и только Евстигнеев поддержал Славу и предложил компромиссный вариант, с которым в итоге согласились все. Мирон, конечно, попытался возразить, но Ваня так на него посмотрел, заявив, что тот сейчас не объективен, что Федоров тут же заткнулся.       План был таким: Женя с Саней забирают у Славы футболку, которая была под толстовкой, и уезжают с ней, путая след. Слава с Мироном заезжают домой за вещами и тут же уезжают как можно дальше от города. Ваню с Локи нужно было завезти за третьей машиной, после чего они последовали бы за ними обходными путями, чтобы, если что, прийти на подмогу, но при этом не привлекать лишнего внимания.       Ощущение все равно оставалось мерзким — из-за необходимости врать отцу и как-то хитрить. Но теперь Слава хотя бы понимал, зачем это нужно. К тому же возможность заехать домой его сильно успокаивала.       Слава и Мирон так и не заговорили друг с другом — ни во время обсуждения, ни позже, в машине.       По дороге домой Карелин судорожно пытался придумать достойную отмазку для отца, но когда, замирая от тревоги, отворил входную дверь, то, к своей величайшей радости, обнаружил, что дома никого нет. Впервые за вечер он смог вздохнуть свободнее. Присутствие отца на работе играло на руку их плану — и, конечно, его же безопасности. Слава тут же позвонил Тимарцеву, чтобы тот, в свою очередь, отзвонил Илье, который уже был в курсе ситуации и обещал подкинуть какие-то срочные улики, требующие присутствия участкового. Их цель теперь — задержать Карелина-старшего, пока все не уляжется и они не уведут след. На этом задача Славы была выполнена, и он принялся за другую, не менее важную.       Он бегал по квартиру, проветривал комнаты, щедро распылял освежитель воздуха из туалета, подбирал свои разбросанные носки и прочие вещи, затем закинул ношеную одежду в полиэтиленовый пакет, плотно завязал и вынес на балкон. Он не до конца понимал, каким образом этот «ищейка» чувствует запахи и какие именно, но решил, что лучше перебдеть, чем недобдеть. Напоследок он собрал необходимый минимум чистых вещей в черный потрепанный рюкзак и приготовил документы. Когда все было готово, Слава наконец сел за кухонный стол и принялся выцарапывать шариковой ручкой короткое послание:

      «Пап, я уехал, скоро вернусь.

Прости, что не предупредил заранее. У моего очень близкого друга из Хабаровска дикие проблемы и ему очень нужна моя помощь, поэтому я туда на пару деньков слетаю и сразу обратно. Мы поедем с другом на машине, так что за меня не переживай. Деньги на крайний случай есть — взял свои накопления.

Пы. Сы. Реально, пжлста, не убивай меня по возвращении. У меня действительно есть важная причина. А не звоню, потому что не хотел мешать — знаю, что у тебя сейчас завал.»

      Карелин еще какое-то время гипнотизировал текст, затем, придирчиво цокнув, отложил ручку. Кажется, на этот раз история звучала правдоподобнее, чем те, что он сочинял в машине — про беременную девушку и потоп в маминой квартире.       Собранная сумка уже стояла у входной двери, а Слава все не мог заставить себя подняться. Не хотелось выходить на улицу, садиться в машину к Мирону — оттуда веяло опасностью и безвыходностью. Дома, пусть иллюзорно, казалось, что стены защитят его, что это все — лишь плохой сон. Тупой полу-ужастик. Хотя скорее — романтическая мелодрама с примесью злых вампиров для кульминации. Здесь все было настолько же нереальным, насколько реальными были его детские фото на стенах и старые кружки со сколами.       Живот противно крутило от волнения.       Вдруг по квартире разнесся звонок в дверь — оглушительно громкий. Слава вздрогнул, паника разогнала кровь по венам, а в ушах застучал его собственный учащенный пульс.       — Слав, это я, — послышался напряженный голос Мирона.       — Упырь проклятый, — пробормотал себе под нос Карелин.       Он встал, с тоской огляделся по сторонам и направился в коридор. Стук повторился, но Слава, назло, не ответил. Лишь молча обулся, закинул сумку на плечо и, не без внутренней настороженности, открыл дверь. А вдруг у этих вампиров есть и другие фишки? Голоса, например, подделывать умеют…       Но перед ним, как и ожидалось, стоял лишь хмурый и заебанный Мирон.       — Давай быстрее, нам нельзя терять время. Сам же знаешь.       Слава угрюмо кивнул и напоследок оглядел квартиру, которую так не хотелось покидать. Федоров на него не смотрел — напряженно постукивал ногой по полу. Карелин закрыл дверь на оба замка и, тут же обернувшись, ускорился, чтобы обогнать Мирона и первым выйти из подъезда.       Если любовь познается в беде, то сейчас Слава сильной любви точно не ощущал. Ему скорее хотелось бы хорошенько так треснуть по этой лысой черепушке, но, правда, никуда не отпускать.

***

      Они ехали в напряжённой тишине уже почти час, пока за окном мелькал один и тот же пейзаж: лес, деревья и дорога впереди. Иногда попадались редкие водоёмы или одинокие частные дома, уже пострадавшие от времени, но случалось это слишком редко, так что глаз постепенно замыливался. По правде говоря, Слава настолько устал вариться в собственных мыслях и тревоге, что боялся: ещё пара таких часов — и он просто сойдёт с ума. Только поэтому, а не потому, что, в добавок, сердце все таки щемило от вида посеревшего лица Мирона, он, слегка прокашлявшись, вдруг произнёс:       — И куда мы едем?       — Подальше.       — Куда «подальше»-то?       — Настолько далеко, насколько сможем.       — Вот и поговорили.       Слава был не железный. Как бы он ни старался держать себя в руках, он просто не мог, когда этот лысик отвечал ему с отсутствующим видом, как назойливой мухе. Мирон всегда умел заставить Карелина закипеть в одно мгновение, а когда они оба были на взводе — это вообще взрывоопасная смесь. Медленно и глубоко дыша, чтобы не сорваться, он отвернулся к окну.       Как этот день докатился до такого, он не понимал и понимать не хотел. Что-то внутри гаденьким голоском твердило, что теперь, когда он с Мироном, так будет всегда: он будет слабее — он будет добычей. Однако он тут же посылал этот голос подальше, зная, что даже если бы смог вернуться в прошлое, то ничего бы не поменял. Деревья всё так же мелькали перед глазами. Парень крепко сцепил руки в замок, но дрожь всё равно была заметна.       — Извини, я просто на нервах, — тихо сказал Мирон, краем глаза поглядывая на него.       Слава молчал.       — Ты как? — осторожно спросил Мирон самым обеспокоенным и заботливым тоном, который Слава только слышал от него. Карелин поднял на него взгляд и понял, что проиграл в ту же секунду, когда их глаза пересеклись. Ну нельзя смотреть так. Это должно быть просто незаконно. Всё же, его Мирон удивительным образом мог не только разжечь в Славе злость, но и потушить её в одно мгновение. На то он и его.       — Лучше не бывает, — пробурчал тот, уже без прежнего запала.       — Ты не переживай так, Слав. Пока я рядом, я не позволю даже пальцем тебя коснуться. Я думаю, остальные того же мнения. Они знают, как ты мне важен, а мы за наших что угодно сделаем. Ты только меня не прогоняй, а? Я знаю, что не подарок, и теперь тебе надо вот это вот терпеть, но…       — Да заткнись ты, голубь мой дебильный, — перебил его Слава, глядя прямо на него. Тон его теперь совсем оттаял, злость сменилась на усталость, а где-то в глубине зрачков плескалась нежность, — Снова ты начинаешь: «Я да я, плохой-сякой, втянул-не втянул» — этого мне точно не надо. Я втянулся и согласился, и сделал бы это снова без раздумий. Я не поэтому на тебя злюсь. Если честно, я не помню уже почему…       В конце Слава звучал уже слегка сконфуженно.       — Короче, харе загоняться. Это я тут жертва вообще-то, а ты должен меня жалеть и утешать. А если я на тебя говно накидываю, то смиренно принимать и извиняться. Усек?       Слава выжидающе смотрел на Мирона, играя в строгость, и наконец дождался, как уголки его губ поползли вверх. Победа. Мирон тихо рассмеялся, а за ним и Карелин.       Они ехали ещё около четырёх часов, иногда останавливаясь на заправке. А ещё, по Славиной инициативе, иногда они проезжали через близлежащие города и подбрасывали куда-то его несвежие носки. Он гордо достал пакет с ними и выжидающе посмотрел на Мирона, очевидно ожидая похвалы за свою гениальную идею:       — Как раз не успел их в стирку закинуть.       Мирон сморщился и прикрыл лицо одной рукой в известном жесте, а Слава начал оскорблённо причитать, что его ум не ценят. Однако затем, когда Карелин с ехидной ухмылочкой забрасывал грязные носки прямо из окна машины — то в лес, то на мусорку — и гаденько хихикал, Мирон уже с удовольствием угарал над происходящим.       Наконец они получили сообщение о том, что пора закругляться. Рудбой с Локи остались ждать их в каком-то городе, и только по въезду в него до Славы дошло, что они находятся в Хабаровском крае. Он был здесь пару раз со школьной экскурсией. Почему-то это совпадение неприятно кольнуло его.       Однако он ничего не сказал.       — Слав, пожалуйста, будь осторожен. Не уходи без нас и сиди в номере. Нам надо всё организовать, чтобы всё прошло успешно.       Он кивнул.       Они остановились у неожиданно приличного отеля, и отправив сначала на разведку Ваню, позже сами к нему присоединились.       — У вас комната премиум-класса, и вы не уточнили, хотели бы вы одну большую кровать или две раздельные, — спросила миловидная девушка с такой искусственной улыбкой, что казалось, будто в мыслях она уже давно поржала над ними и назвала их пидорами.       — Одну.       — Раздельные.       Они сказали это одновременно и возмущённо посмотрели друг на друга.       У девушки же на лице ни одна мышца не дрогнула, она всё так же улыбалась, только в глазах, казалось, блеснула смешинка.       — Смотрите, я могу поставить две раздельные, а если что, вы их просто сдвинете, — сказала она примиряюще.       Они оба кивнули.

***

      Вечер промчался в суете. Все четверо сидели в одном номере, а к завтрашнему вечеру должны были подъехать ещё и Женя с Саней. Слава лежал на кровати (которую они, конечно же, сразу сдвинули) и пытался сосредоточиться на чтении, пока остальные уже в десятый раз обсуждали подробности их плана. Очевидно, сосредоточиться под споры и обсуждение деталей расчленения было сложно.       Это продолжалось несколько часов, и в какой-то момент Карелин просто не выдержал. С громким хлопком приземлив книгу на прикроватный столик, он встал и принялся выгонять всех из номера, практически выталкивая. Локи ушёл без лишних слов, а Рудбой только посмеялся и ободряюще похлопал его по плечу перед выходом.       — А ты Ванечке говорил, что уезжаешь? — Ваня застыл в дверном проёме. Он не оборачивался и вмиг стал выглядеть как-то уж больно затравлено.       — Затянул ты, Вано, — проговорил Карелин, сочувственно смотря на него, — А теперь мы оба огребем.       Евстигнеев попытался улыбнуться, полуразвернувшись, но получилось у него это откровенно плохо. Больше он ничего не сказал и, махнув рукой на прощание, ушёл в свой номер.       Слава ещё какое-то время смотрел ему вслед, но затем вспомнил и о своей зазнобе. Зазноба сидела у окна и гипнотизировала дома напротив.       — Ну и чего? Давай спать? — сказал Карелин тихо, подходя сзади и склоняясь, приобнимая парня со спины. Вдохнуть родной уже запах хватило для того, чтобы совершенно непредвиденным образом нос защипало, а на глазах выступила нежданная влага. Это было так странно, учитывая, что ещё секунду назад он чувствовал себя нормально, но теперь он вдыхал этот запах — и у него шла кругом голова от всего случившегося.       — Я не сплю, ты же знаешь, — осторожно ответил Фёдоров, но обычная фраза сейчас прозвучала как-то слишком обречённо. Что-то неуловимо изменилось в тот момент, когда они остались одни. Дело было даже не в романтике или интимности — просто пришло осознание, что этот бесконечный, полный потрясений и тревог день кончается. Больше не надо было пытаться найти решение, мчаться куда-то и держать оборону перед накатывающими эмоциями. Слава вдруг почувствовал себя очень слабым — до смерти уставшим человеком. Казалось, он больше не чувствовал опоры под ногами — вся его опора сидела на стуле и в следующее же мгновение посмотрела на него своими большими обеспокоенными глазами. Больше не было дороги, не было угрозы, висящей над отцом, не было ссоры, не было той бравады. Можно было дать волю эмоциям и поверить, что эта проблема тоже закончится, как и этот ужасный день.       — Тогда ляг со мной, хорошо? — произнес Слава чуть охрипшим голосом.       Мирон кивнул, но когда он поднялся с кресла, Карелин вдруг просто притянул его в объятия. Он уткнулся лицом в плечо, согнувшись в три погибели, и вцепился руками в толстовку так, будто только это удерживало его. Он действительно думал, что держится, но стоило Мирону отойти, как тело подействовало против его же воли. Медленно, но шумно дыша, он просто стоял, сгорбившись и не произнося ни слова. Когда его вдруг начала бить мелкая дрожь, Мирон отошёл от изначального изумления и ступора и просто начал гладить его — то по спине, то по волосам, то по рукам, тихо приговаривая, что всё будет хорошо, что они это переживут и больше такого не будет. Он со всей заботой и осторожностью оставлял невесомые поцелуи у виска, в волосах, у скул, у лба, пока руки, сжимавшие его толстовку, наконец не ослабили хватку.       — Ляжем? — спросил Мирон очень тихо. Слава чуть приподнимает, наконец, голову и доверительно заглядывает в светлые подобно льдинкам глаза Мирона, которые дарят такое тепло, что удивительно, как они не тают.       — Извини, — коротко сказал Слава, потупив взгляд в пол и стараясь игнорировать намокшую ткань толстовки в области плеча Мирона.       — Не извиняйся. Иди сюда, — сказал Фёдоров и сел на кровать, не выпуская ладонь Славы из своей. Парень неуклюже забирается следом, и Мирон тут же притянул его к себе как можно ближе и, как маленького, обвив руками и медленно поглаживая по спине. Слава вздрогнул, но неуверенным движением всё же сполз чуть ниже и снова зарылся в его толстовку где-то в области ключиц.       Они ни о чём не говорили. Иногда только Слава сильнее сжимал толстовку Мирона, будто проверяя, настоящая ли она, а затем его дыхание постепенно становилось всё медленнее, и он, наконец, задышал ровно и мирно засопел. Только тогда Фёдоров разомкнул объятия и отдалился, ровняясь со Славой так, чтобы лежать лицом к лицу.       — Ты не представляешь, какой ты сильный, Слав, — прошептал Мирон, убирая прядь волос с его лица. Он смотрел на него, не моргая. Он знал множество людей, но таких, как он, — никогда. Глядя на него, в груди разливалось что-то давно забытое, будто сердце снова начинало свой размеренный ход и, разгоняя кровь, возвращало ему жизнь. Что-то там же ужасно кололо и заставляло кусать губы от чувства вины и беспокойства. Он уже успел позабыть, какого это — чувствовать.       Слава вдруг отрывисто вдохнул, а затем сделал глубокий выдох, и Мирон, испугавшись, что тот проснётся, снова прильнул к нему, тихонько приобнимая. Что-то взвесив в своей голове, он тоже прикрыл глаза и стал дышать всё медленнее, подражая сну Карелина.

***

      Утро встретило Славу не завтраком в постель, но огромными светлыми глазами, смотрящими на него.       — Знаешь ли, это немного крипово, — охрипшим со сна голосом промямлил он, еле разлепляя глаза и потягиваясь. Между его лицом и лицом Мирона было от силы сантиметров десять — тот самый давно забытый всеми дециметр нашёлся у Славы на подушке.       Мирон фыркнул и разулыбался. Самое неприятное в отношениях с вампиром — нет, не то, что он пьёт кровь, а то, что из-за того, что он не живой (и не спит), у него по утрам не воняет изо рта. И он лезет целоваться.       Мирон чмокнул его сначала в губы, на что Слава поморщился — у него-то самого там не ромашками пахнет, — а затем в нос, заставляя Карелина тут же распахнуть глаза от неожиданности. И снова этот смешок на губах Фёдорова, от которого у Славы по коже бегут мурашки.       Плохо соображая, он показал Мирону жестом «подожди» и, пошатываясь, ушёл в туалет. Вернулся он всё такой же опухший, но уже посвежевший. — Ты вычистил зубы? — И поссал, да.       Мирон смеётся, но Слава ему в глаза теперь не смотрит, взгляд бегает по стенам и окну, а сам он лишь неловко хмыкает. По мере пробуждения он постепенно начинает вспоминать, где он и что они тут делают. Вчерашний вечер всплывает у него в голове, оседая в груди пульсирующим стыдом. Он позволил себе излишнюю близость, откровенность, а самое главное — слабость. Он показал то, что было интимнее любой наготы, и теперь этот факт сковал все его мысли и чувства.       Мирон тоже замечает изменения в поведении Славы, и его улыбка гаснет, оставляя после себя внимательную серьёзность. Привстав, он хватает парня за запястье и притягивает к себе — обратно на кровать. Карелин послушно ложится рядом, но взгляда на Мирона по-прежнему не поднимает. Фёдоров глубоко вздыхает, изучая напряжённую фигуру парня, а затем очень осторожно придвигается ближе к нему и обнимает так же, как Слава вчера — прильнув к его груди, но меняет положение головы, подставляя ухо к грудной клетке.       — У тебя так красиво бьется сердце.       — Главное, что бьется, — промямлил смущённый Слава.       — У меня оно так давно молчит, что я иногда забываю, что у других оно есть.       Слава молчит, просто слушает и лишь слегка трётся щекой о его голову.       — Знаешь, с тобой я ощущаю, будто твоё сердце бьётся и за моё. Не знаю, как это объяснить… Я будто снова живой. И кажется… я тебя люблю.       У Славы перехватывает дыхание, а Мирон поднимает на него свои глаза и смотрит так серьёзно, что перехватывает дыхание, и нервная шутка про «когда кажется, креститься надо» так и застревает в горле. Вместо этого Карелин тянется и целует Федорова, не в силах ответить по-другому.       Мирон с готовностью отвечает и приподнимается на руках, чтобы нависнуть над Славой, углубляя поцелуй.Он не ждёт ответа от парня и не упоминает вчерашний вечер - губы Карелина в этом поцелуе и так многое ему рассказывают, а в его глазах Мирон наконец видит отражение той же всепоглощающей нежности, которая была в его собственных всю ночь и всё утро. Когда руки Славы уже начали блуждать по телу Фёдорова, а внизу живота разлилось приятное тепло, их вдруг прерывает стук в дверь и громогласное: — Рота, подъём!       Оба парня шумно дышат, отстраняясь, и ошалело смотрят друг на друга. Секунда осознания — и они тихо смеются, не прерывая зрительного контакта. Мирон напоследок целует Славу куда-то в висок и нехотя встаёт, поправляя толстовку.

***

      Оказывается, пока Мирон со Славой отдыхали, Рудбой с Локи не прекращали своей деятельности. Это было логично, учитывая, что им не нужен сон, но сложным для понимания обычного человека. Слава только отрывками расслышал, что они подготовили какой-то лютый костёр, и что теперь осталось осмотреть окрестности и продумать лучшие варианты нападения и отлова.       Ваня коротко доложил всё это, топчась в дверях, а потом Мирон быстро собрался и уехал с ними, перед уходом поцеловав Славу и умоляюще попросив сидеть в номере и не отсвечивать.       Слава-то и сам не шибко рвался записываться в самоубийцы, поэтому просто скучал в номере. Он почти дошёл до середины книги, когда его телефон зазвонил. Номер был неизвестный, и, с замиранием сердца, Карелин нажал на кнопку принятия вызова.       — Слава, Сла-ав, Слава.       Всё внутри него мгновенно оборвалось, и сердце, казалось, пропустило удар. Голос был слышен очень плохо, но он сразу же узнал его, как каждый ребёнок безошибочно определяет голос своей матери.       — Адрес вышлю по смс. Поторопись. Будь один. Поверь, я почувствую, если ты заявишься со своими телохранителями.       Трубку бросили, а Слава остался стоять посреди комнаты, потупив взгляд и пытаясь не заорать от паники.