Тони Старк в судьбу не верит

Тони порой снятся дурацкие сны. Обрывистые, хаотичные, сумбурные. Он падает сквозь пустоту или обнаруживает себя в странном месте, где все затянуто туманом, или вдруг оказывается посреди широкого шоссе перед неуклонно надвигающимся грузовиком. Сны до противного разные, меняются обстоятельства, эмоции, впечатления. Роднит их одно — ощущение, что вот именно в эту минуту привычный мир навсегда разлетелся на куски. Именно это, смутное, словно мазнувшее по душе крылом бабочки, чувство накрывает его с головой, когда к его губам неловко, неуклюже прижимаются прохладные губы Питера Паркера. Целую секунду, бесконечную, как опрокинутая восьмерка, Тони не шевелится. Едва ли не впервые в жизни он не знает, что делать. Питер чувствует это, не может не почувствовать. Резко отодвигается, долгое-долгое мгновение с мольбой всматривается в глаза Тони, а потом, видимо, все для себя решив, почти отпрыгивает от него. И этого хватает, чтобы Тони все же понял, что делать. Жить без Питера, даже зная, что он ему предназначен, это одно, но жить без Питера, зная, как сладко пахнет ванилью от его губ, — это совсем другое. — Стой! — Тони хватает его за рукав слишком быстро, чтобы тот успел среагировать, но слишком медленно для того, чтобы уберечь от навернувшихся на глаза злых слез. — Зачем? — огрызается тот, как хищный зверек, пытаясь вырваться, но даже несмотря на его способности, это ему не удается — настолько сильно Тони вцепился в его куртку. Тони даже не задумывается, что ответить. Слова — правильные или нет, уже неважно, — приходят сразу и откуда-то извне. Тони вообще не факт, что управляет сейчас своей жизнью. Но, может быть, так и должно быть? Хватит уже, науправлялся. С переменным успехом, что и говорить. — Затем, что никуда не отпущу. И больше не давая времени на размышление ни себе, ни ему, он наклоняется к Питеру и наконец-то делает то, что было предначертано давным-давно. «Тони Старк — величайший плейбой современности». «Тони Старк — гуру секса». «У Тони Старка было больше романов, чем у Казановы». Забудьте, все это чушь. Именно сейчас в этой самой точке пространства-времени Тони Старк чувствует себя так, словно целуется впервые в жизни. Он даже почти не понимает, что ощущает чисто физически, потому что какая-то часть внутри него отчаянно хочет взлететь от восторга. Влажные губы Питера неумело приоткрываются навстречу, а Тони словно пьет воду из живого источника. Руки Питера неуверенно ложатся на его плечи, а Тони словно наконец-то сбрасывает груз, лежащий на них целую вечность. Дыхание Питера, все еще отдающее апельсиновым соком и мятой, скользит по его лицу, а Тони словно делает первый вздох в своей жизни. Это — вот так?! Со своей половинкой это всегда — вот так?! Первым отстраняется Питер, торопливо вскидывает на него глаза, в которых отражаются звезды, мириады звезд, дышит сорванно и через раз. Тони не нужно слов, чтобы прочитать среди блеска этих звезд под тенью дрожащих ресниц все то, от чего его самого просто сплющило сейчас. И если его, с таким богатым опытом романтического взаимодействия, так вывернуло наизнанку, то каково должно быть Питеру?! Но тот глядит так открыто, так ошарашенно-счастливо, что Тони даже не надо думать. Питер поверил ему. Поверил раз и навсегда. Где-то в груди, справа, разливается такое тепло, что Тони хочется прижать руку и проверить. Говорят, сердце слева. Тони, видимо, исключение. — Питер… — он даже не знает, что сказать, но так хочется просто произносить его имя. — Мистер Старк… — тихо вторит тот, не отрывая взгляда, и Тони несмотря на все, не может не улыбнуться. — Может, все же «Тони»? — Ой, — чисто по-детски Питер изумленно приоткрывает рот. — Ну… Наверное, можно. Только давайте не сейчас, ладно… Я тут и так слегка… Он недоговаривает и, смутившись, опускает глаза. Как будто, Тони не читает сейчас его как открытую книгу. — Питер, — снова шепчет он, наслаждаясь каждой буквой этого имени на своих губах, — маленький мой… Что ж ты творишь? Мальчишка, разумеется, снова сразу же дергается. Больше всего он сейчас напоминает Тони оголенный нерв, который готов уничтожить себя и всё вокруг из-за одного неосторожного касания. Но будь Тони проклят, если он еще хоть раз причинит ему боль! — Ну куда ты опять? — тихо возмущается он, уткнувшись в пахнущие ночной прохладой волосы. — Я же сказал, что не отпущу. — Правда? — мальчишка смотрит недоверчиво, но с таким желанием поверить, что у Тони сердце заходится в пляске святого Витта. — Правда. Третий поцелуй начинает снова Питер.

***

Черт знает, сколько времени они торчат на этой крыше. На самой лучшей крыше в мире! Они даже не делают ничего особенного, просто обнимаются, просто шепчутся обо всякой ерунде, ну и целуются, да. — Как же ты решился на это? — не может не спросить Тони в перерыве между очередным поцелуем в губы и в щеку, ведь, оказывается, целовать Питера одинаково сладко везде. — Не знаю, — задыхаясь, кое-как выговаривает тот. — Я вас, по-моему, вообще всегда любил, ну, сначала как ребенок, конечно, а потом уже по-взрослому. Тони с огромным трудом удается сдержать смех от этого «по-взрослому» из уст пацана, которому стукнуло семнадцать семь часов назад. Ах, если бы это «по-взрослому» наступило для Питера пораньше хотя бы на десять лет! Скольких проблем бы они избежали! Хотя, вдруг думается ему, возможно, все и должно было быть именно так. Возможно, именно в свои сорок с хвостиком он и мог понять именно такого Питера, каким тот стал в свои семнадцать?! — И по-взрослому взялся решать проблему? — Я просто понимал, что еще месяц-два и не выдержу просто. У меня вся голова вами забита, каждую секунду. Только не смейтесь! Вот правда, каждую! В голове все время «мистер Старк, мистер Старк, мистер Старк», как дятел, долбит и долбит. Это, знаете, как ужасно! А потом, я же видел, что вы вроде как… Ну, мне казалось во всяком случае… — ожидаемо смущается и запинается пацан, так что Тони не может не помочь. — Видел, что это полностью взаимно? Вопреки своим словам про «видел», Питер вновь захлебывается счастливым неверием и смотрит на Тони так, что голова идет кругом. Какой к черту алкоголь! Питер Паркер в деле опьянения Тони Старка уделывает Джека Дэниэлса одной левой. — Не знал, что ты такой романтичный, Пит. Первый поцелуй на крыше — любой сценарист любовных сериалов поставил бы тебе десять из десяти, — мурлыкает он мягко в подставившееся ушко. — Да будет вам, — полурассерженно отзывается Питер и начинает копошиться в его руках, вроде как собираясь обиженно отодвинуться. Конечно, не особо-то сильно он этого хочет. И конечно, Тони ему и не дает. — Вовсе и не в романтике дело, — наконец, шмыгнув носом, сообщает он. — Все гораздо проще. Я просто подумал, если вы… ну, пошлете меня куда подальше, я именно это и сделаю. — В смысле? Что сделаешь? — вопросительно приподнимает брови Тони. Вместо ответа Питер подтягивает рукав тонкой летней куртки, из-под которого выглядывает до боли знакомая красная ткань. — Я когда подарки в свою комнату относил, костюм натянул. Подумал, что если вы меня оттолкнете, то сигану прямо с крыши и свалю куда-нибудь в другое полушарие, чтобы вы меня больше никогда не видели. Это же просто невозможно было бы после такого позора… — Вот прямо в другое полушарие? — смеется Тони, все так же не в силах выпустить из рук свое сокровище, и невесомо водит носом по его щеке. — Вот прямо в другое! Ну… Или в Квинс хотя бы! Тони вновь смеется и сам удивляется, как незнакомо — легко и светло — звучит его, обычно саркастичный и язвительный, смех. Тепло справа никак не унимается, греет, лелеет, радуется, ласкает. Напоминает о себе. Тони точно знает, что он должен с этим сделать. И знает, к чему это может привести. Он должен. Только не сегодня. Пожалуйста, только не сегодня. Если все же есть на свете чертова справедливость, то разве не подарит она ему эту ночь? Он отбрасывает все мысли и снова наклоняется к сияющему лицу Питера.

***

Тони вот уже пару часов делает вид, что работает с документами. Мало того, что занятие — далеко не из любимых, так еще и сосредоточиться на нем совершенно невозможно. Да кто вообще смог бы думать о договорах, процентах, неустойках, если в ушах все еще звучат слова того единственного, который наконец сделал шаг навстречу, а губы все еще помнят его прикосновения. Если что-то внутри готово сдохнуть от счастливого осознания, что отныне всё может быть иначе. И если другая часть сознания, умудрившаяся сохранить остатки здравого ума, понимает, что далеко не всё так просто. — Мистер Старк! — вдруг зовет его Пятница. — Что, детка? — отвечает он рассеянно. — Разумеется, вы скажете, что это не мое дело, но в мои алгоритмы заложена безусловная забота о вашем благополучии. И как мне кажется, то, что меня сейчас волнует, вполне укладывается в эти рамки. Что ж, Тони заинтригован, да. Не то чтобы такая самодеятельность Пятницы была чем-то из ряда вон, но и далеко не каждый день она обращается к создателю с такой тирадой. — Не считаете ли вы, что было бы уместно рассказать Питеру о ваших надписях? Приехали. Можно подумать, Тони сам этого не знает. Можно подумать, эта мысль не свербила в его черепной коробке всю бессонную ночь, точнее то, что от нее осталось. И нет, он очень не хочет этого делать. Он понятия не имеет, как отреагирует Питер на то, что самый родной человек всю жизнь — будем называть вещи своими именами — его обманывал. Он боится, он до одурения боится, что Питер его за это не простит. И будет совершенно прав. За свои ошибки надо платить. Если ты отказался от своего шанса, никто не обязан давать тебе второй. А сохранить то, что есть сейчас, это манящее, это незнакомое предвкушение счастья, так просто! Ему даже не придется ничего делать. Питер и так ничего не знает, то есть никаких вопросов не будет. Питер любит его. Он любит Питера, они будут счастливы вместе, и плевать на всех. Вот только Тони Старк знает одно: он не хочет строить свою жизнь на обмане. Ложь даже во спасение всегда остается ложью, и однажды она исчезнет, обнажив во всей красе неприглядную, безжалостную правду. Тони хочет быть счастливым. Очень хочет! И очень хочет сделать счастливым Питера! Но он не начнет их жизнь со лжи, слишком много ее было вокруг них. Достаточно. Он сыграл свою роль. Хорошо или плохо, уже не ему решать. Теперь решать будет Питер.

***

Питер влетает в мастерскую спустя десять минут после того, как закончились уроки. И Тони даже думать не хочет, как он преодолел это немаленькое расстояние за такое время. Он вообще сейчас ни о чем думать не хочет, если честно. Сидя все в том же кресле, все за теми же документами, он прикрывает глаза, слушая щебетание Питера. Тот скидывает рюкзак и нетерпеливо выбирается из куртки, явно собираясь броситься к Тони. Тони впитывает его голос, считывает его вибрации, вдыхает его запах. Он ловит последние мгновения своего счастья. Такого брызжущего, такого искрящегося, такого беспредельного — и такого короткого. Он знает, что скажет Питер, и не хочет, не хочет, не хочет этого! Но это уже ничего не меняет. Выпутавшись, наконец, из рукавов, Питер подлетает к нему и вот-вот бросится на шею, но выставленная вперед рука заставляет его замереть, наклонившись. Тони не смотрит на него. Незачем. Упрямо глядя в темную поверхность стола, он и так видит почти наяву, как свет из глаз Питера медленно уходит. И ненавидит себя за то, что скоро он уйдет насовсем. — Питер, — тихо говорит, — прежде чем я кое-что скажу… Запомни одно. — Что? — еще тише шепчет Питер. — Мистер Старк… что… я не понимаю… — Питер, просто помни, что я люблю тебя. И, господи, как же легко это получилось сказать… Сказать Питеру. Сказать самому себе. Даже обидно. Не так Питер должен был это услышать. Не так. — Что?! — уже почти не слышен голос Питера. Тони может понять его чувства. Что бы между ними вчера ни произошло, на такое признание мальчишка явно не рассчитывал. Увы, он еще не знает, что это только первое из признаний. — Питер, — его голос сух и почти безэмоционален, — ты услышал меня? Запомни это, слышишь. И, может быть, потом… Хотя, неважно. — Да что такое?! — на сей раз Питер почти кричит. — Когда потом? Что неважно?! Я ничего не понимаю! Что случилось за те несколько часов, что меня не было? — Несколько часов? О нет, Питер, все случилось намного, намного раньше… Семнадцать лет и один день назад. — В мой день рождения? — непонимающе уточняет он. — Да. В тот день, когда ты родился. И когда твои родители увидели твою метку. — Что?! Да о чем вы?! У меня нет метки! — У тебя была метка, Питер. Я видел ее. Своими глазами. И я придумал способ, как тебя от нее избавить. Питер отшатывается так, словно его ударило током. На его лице написаны такое неверие и такая боль, что Тони очень хочется зажмуриться, но он заставляет себя выпрямиться и смотреть прямо на Питера. Он заслужил это наказание. Он видит, что Питер уже почти все понял. Но дикий страх и нежелание принимать истину бьются в его глазах с такой силой и такой болью, что Тони стискивает зубы. За что Питеру все это?! — Вы избавили меня от метки?! Но это… это невозможно! Тони даже позволяет себе горько усмехнуться. — Для Тони Старка нет слова «невозможно», ты забыл? Питер на миг бессильно прикрывает глаза, и Тони понимает зачем. Когда мир рушится, так хочется спрятаться под кровать. Ведь придет тот, кто сильнее, тот, кто всё может. Придет и спасёт. Интересно, маленький Питер тоже так делал? Тони не торопит его. Некуда больше торопиться. — Зачем? — наконец спрашивает мальчик, все еще не размыкая век. — Скажите, зачем?! Вместо ответа Тони подходит ближе, тихо берет его за руку и осторожно тянет к себе. Он вполне готов, что мальчишка его сейчас оттолкнет, но этого не происходит. Что ж, отсрочка перед казнью лишь делает ее более мучительной. — Закатай рукав, — просит он негромко, и Питер тут же подчиняется, не задав ни единого вопроса. Тони берет со стола тот прибор, который долгие годы хранился в сейфе, спрятанном даже от Пеппер. Прибор, который никогда не должен был появиться на свет. И который он создал сам. Но Тони Старк никогда не делает того, что не сможет при необходимости сам же исправить. Одна кнопка на приборе. Всего одна — для удаления метки. Вот только никто не говорил, что при нажатии этой кнопки несколько раз в определенной последовательности надписи не вернутся обратно. Тони тогда не знал, зачем добавил в стиратель функцию отмена. Он был уверен, что никогда ею не воспользуется. Но добавил. Видимо, именно для того, чтобы спустя семнадцать лет приложить его чуть пониже правого локтя Питера Паркера, выполнить заданную команду и увидеть, как на гладкой коже расплывается имя. Увидеть, как в приступе паники расширяются глаза, которые сейчас заслоняют для Тони весь мир. Увидеть, как крупно вздрагивает Питер, когда, распахнув рубашку, Тони прижимает прибор к своей груди и, крупные, слегка угловатые буквы проступают на смуглой коже. Ему хочется кричать. Кричать так громко, чтобы разбить это кольцо тишины, в котором они оказались заключены. Кричать так отчаянно, чтобы Питер услышал и понял, почему Тони это сделал тогда и сделал сейчас. Кричать так надрывно, чтобы Питер увидел, как ему самому хреново. Он молчит. Молчит, когда Питер, так и не поднимая глаз, опускает рукав, отворачивается и медленно, еле переставляя ноги, бредет к выходу. Молчит, когда Питер замирает на пороге и стоит, ухватившись за ручку двери, словно ждет чего-то. И когда Питер вскидывает голову, аккуратно прикрывает за собой дверь и уходит прочь, он молчит тоже.