Тони Старк в судьбу не верит

Что там говорят про метки? Что после встречи со Своим Человеком ты чувствуешь, как впервые в жизни становишься цельным, настоящим, таким, как при твоем рождении тебя увидела Судьба. Увидела и ласково улыбнулась, оставив свой поцелуй на твоем теле. Красиво звучит. Красиво ровно настолько, чтобы толстеющие домохозяйки, уплетая мороженое, вздыхали над бесконечными сопливыми телесериалами про Вечную Любовь. Вот только все это фигня, Тони окончательно в этом убедился. Ну или же это он настолько уникальный, что после того, как, спустя столько лет сопротивления, сдался и впустил родственную душу в сердце, он чувствует себя одиноким, как никогда раньше. Одиноким, разбитым и бесконечно усталым. Можно ли устать от жизни? Еще недавно Тони саркастично рассмеялся бы и ответил, что это, в принципе, невозможно. Сегодня он не уверен, что знает ответ на этот каверзный вопрос. В его жизни воцаряется тишина. Нет, все так же за окном визжат и скрежещут колесами машины, болтают и смеются люди, в мастерской на полную громкость надрывается «Led Zeppelin», Дубина тихо стрекочет в углу, делясь сам с собой новостями из мира высоких технологий. А Тони, осунувшийся, небритый Тони, слышит одну безжизненную тишину. Он искренне не понимает, как умудрялся столько лет работать в мастерской в полном одиночестве, более того — не выносил даже следа чужого присутствия. Кажется, все дело в том, что с некоторых пор присутствие одного определенного мальчишки перестало считаться «чужим», а стало необходимостью, как глоток воздуха. Тони пытается бороться с этим мерзким ощущением как может. Остервенело вгрызается в работу, вымучивает новые идеи брони, планирует обновления функционала Марка, даже на спор с Пятницей разгадывает составленные лично ею кроссворды. Не получается ровным счетом ни-че-го. Так почему это даже не пугает? Его хватает на два дня. Два дня тишины, бесконечных сомнений, самоиронии, слишком смахивающей на самоуничижение, и унылых препираний с Пятницей о том, прав ли он, и почему «нет», если, конечно же «да». На третий день он, привычно залив в себя две чашки горького, как его жизнь, кофе, с раздражением свертывает голограммы и, машинально потерев надпись, жжение которой он ощущает каждую секунду, хватает со стола смартфон. И пишет Питеру сообщение. Коротенькое, дурацкое и совершенно не такое, каким оно должно бы быть. «Привет, как ты?». Он пытается себя убедить, что не ждет ответа и что не от волнения он никак не может сосредоточиться на проекте закрылок для Марка. Вот только когда, немного погодя, телефон сухо оповещает о поступившем ответе, он вздрагивает так крупно, что едва не сталкивает на пол все еще стоящую рядом кружку. «Нормально» Мда. Супер-ответ на супер-вопрос. В стиле супергероев, которые супер-круто облажались. Пока Тони судорожно пытается сообразить, что написать дальше, телефон оживает вновь. «Но вы же не это хотели спросить» «Ты прав, — торопливо набирает Тони, — послушай, Питер. Ты же понимаешь, что нам нужно поговорить» На этот раз он даже не пытается сделать вид, что занят хоть чем-то, кроме нервного отсчитывания секунд до ответа Питера. «А зачем?» Тони громко и с чувством ругается так затейливо, что, услышь его злополучный Кэп, зажал бы в ужасе уши руками. «Питер. Давай поговорим, как взрослые люди. Ты же понимаешь, что мы не можем оставить все так, будто ничего не случилось» «А разве что-то случилось? Для вас ничего не изменилось, верно? Все именно так, как вы хотели» Раздраженный уже не на шутку Тони готов биться головой о стол. Вот только нет никакой уверенности, что это поможет. Мальчик злится, Тони понимает это так очевидно, словно видит его сейчас своими глазами. Злится, бесится, неумело пытается огрызаться, потому что не понимает, хотя хочет, очень хочет понять! И Тони все еще не знает, как донести до него правду, как заставить услышать. Плюнув на все предосторожности, он приказывает Пятнице связаться с Питером, хотя почти уверен, что в этом нет никакого смысла. Но и слушать вязкую, монотонную тишину дальше он не согласен. Под аккомпанемент насмешливых гудков он крутит в руках бокал, всматривается в переливы манящего напитка, ловит искры, мечущиеся по его поверхности и думает, как было бы хорошо в нем раствориться. Питер, естественно, не отвечает, и Тони приказывает Пятнице продолжать набор. Нахалка молчит крайне выразительно, умудряясь даже таким образом выразить все, что думает о сомнительной полезности этого занятия. Но, к сожалению для нее, Тони не привык полагаться на кого-либо в определении целесообразности своих действий. Второй закончившийся ничем вызов. Третий… Четвертый… Питер сдается на седьмом. Тони не удивляется, почему пацан просто сидел и смотрел на надрывающийся телефон, вместо того, чтобы элементарно его отключить. Тони просто знает: он не может этого сделать. Знает, потому что и сам бы не смог. Посреди удушающей тишины, взрывая ее, швыряя ее обломки к ногам Тони, дарующим жизнь благословением раздается одно слово, одно-единственное, усталое: «Мистер Старк…». Но этого достаточно, чтобы Тони едва не скорчился от того вихря эмоций, что вырываются откуда-то из подкорки и закручивают его в горящем смерче. И все, на что хватает сил, прохрипеть, как мольбу: — Питер… — Мистер Старк… Что вы от меня хотите? В тот же миг на Тони обрушивается понимание. Да как же он сразу не осознал?! Питер ведь чувствует все то же самое! Не обида сейчас его тяготит больше всего, не злость корежит и отравляет, а знание того, что родной человек — которого он вдруг обнаружил, даже не надеясь, что тот вообще существует! — находится не с ним. А значит, у Тони все же есть шанс. Единственный, крошечный, но есть… Что ж, Судьба, если ты все же так решила, не подведи хоть теперь. — Давай встретимся, Питер, — просит он и сжимает тонкий телефон так сильно, что краешком сознания боится, как бы не повредить в самый неподходящий момент. — Нет, мистер Старк, — помедлив, глухо отзывается Питер. — Я не могу пока. Просто не могу. Мне надо… подумать, что ли. Как-то понять, что вообще происходит и как быть дальше. — Вот для этого нам и нужно встретиться и поговорить, — тут же хватается за случайно протянутую соломинку Тони. — Хорошо, — после небольшой, но такой мучительной для Тони паузы, бесцветно соглашается Питер. — Возможно, вы правы. Насчет поговорить, но не насчет встретиться… Если хотите что-то сказать, то можно и сейчас. Тони на миг приходит в замешательство. Он никогда не думал, что этот разговор однажды состоится, но если бы думал, то точно бы обставил его иначе. — Не лучшая идея, карапуз, — осторожно, боясь сделать неверный шаг, сообщает он. — Как хотите, — звучит так же безучастно и холодно. Каждой крупицей своего сознания, пришедшего в какое-то немыслимое, потустороннее созвучие с сознанием Питера, Тони понимает: сейчас тот просто прервет разговор, и больше дозвониться уже не удастся. — Стой! — почти кричит он и отчаянно трет лоб, пытаясь собрать мысли, которые вдруг превратились в растаявшее желе и потекли по сторонам, как перепуганные медузы. — Ладно, давай попробуем. В общем, Питер, тогда… — Подождите, — вдруг перебивает его мальчишка, и Тони почти счастлив, расслышав в его голосе что-то еще помимо пугающего до трясучки равнодушия. — Прежде чем вы начнете рассказывать, скажите сразу. Чтобы я знал, есть ли вообще смысл во всем этом разговоре. До того, как я появился на свет, вы хотели соулмейта или нет? Только не лгите. Пожалуйста. Я пойму сразу, если солжете, вы же знаете… Тони ждал этого вопроса. Конечно, ждал. Но не думал, что он прозвучит вот так — с места, выстрелом в лоб. Но от этой внезапности на него ничуть не сложнее ответить. Он ни на миг не задумывается над ответом. — Хотел, Питер. Много лет хотел, с самого детства, все время надеялся почему-то, что метка появится. Хотя даже не знаю, с чего эти мечты. Ни у моих родителей, ни даже у бабушек с дедушками меток не было. А я так глупо верил, что однажды появится. Когда мелкий был, чуть ли не каждое утро себя проверял, постоянно пытался перед зеркалом извернуться, чтобы спину рассмотреть. Всё время надеялся на что-то… А потом перестал, Питер. И послал все нахер. И сказал сам себе и этой суке судьбе, что раз она решила вот так, то мне к черту никто не нужен, что я сам ее нагну и сам построю себе такое счастье, что все обзавидуются. Так что пусть она катится нахер вместе с сопливыми байками про половинки. — А потом появился я. Я, который был вам уже к черту не нужен, — звучит не вопросом, нет, желчным утверждением. — Дурак ты, Питер, — Тони впервые за все время позволяет себе улыбнуться. — Я тогда пялился в зеркало минут десять, наверно, пытался понять, не алкогольные глюки ли меня посетили, и ржал. Ржал, как идиот, хорошо, что рядом никого не было, а то лежать бы мне в палате с мягкими стенами. Но знаешь, я при этом был так счастлив, Питер. Нет, я не думал, что ты на дохрена лет меня младше, не думал, как мы дальше будем это разгребать, да я вообще ничего разумного не думал! Просто ржал истерично и готов был рыдать самыми натуральными слезами радости, что я теперь не один. А потом поехал к вам…  — И?! И что?! Безучастность в голосе Питера, невольно захваченного исповедью, почти исчезает. Ее практически моментально сменяет такое нетерпение, что Тони бы обрадовался, если бы не пришло время самой тягостной части его рассказа.  — Сам понимаешь, малыш, твои родители были… как бы это помягче… не в восторге от нарисовавшейся перспективы. Да и кто бы был? — Так это они вас заставили?! Вскрик Питера переполнен нежданным проблеском надежды, и Тони с запозданием понимает, в какую безвыходную ловушку он попал. Да, сейчас он может с легкостью подтвердить, что его заставили родители, и Питер охотно поверит, ведь это и ложью по сути не будет. И тогда, мать его, наконец-то будет сделан по-настоящему первый шаг по их дороге друг к другу. Но он не может, просто не может вывалять в грязи образ родителей для Питера. Он не станет осквернять память тех, кого уже давно нет на этой земле, тех, кто лишь подтолкнул его к последнему шагу. Ведь этот шаг он сделал сам. — Нет, — почти уверенно говорит он, надеясь, что Питер не уловил, как предательски дрогнул голос, — они лишь предложили, мне никто не мешал отказаться. Но я согласился, — и не может не добавить: — это все было ради тебя, Питер. Только ради тебя. И я, и твои родители хотели тебе лишь добра. И мы были искренне уверены, что со мной это невозможно. — А кто вам дал право решать за меня?! От внезапной бессильной злости, которой буквально полыхнуло каждое слово, сердце Тони хочет вырваться из груди и метнуться в Квинс. Туда, где безумно одинокий мальчишка сейчас пытается понять, как ему вернуть веру. — Никто, — тихо отвечает он. — И это главная ошибка в моей жизни. А возможно, и в их тоже. Питер молчит так долго, что будь это кто-то другой, Тони бы удивленно потряс трубку, недоумевая, на связи ли еще собеседник. Но в случае Питера ему это не нужно. Питер там, Тони знает это точно. Отныне он будет чувствовать Питера даже на другом конце Вселенной. Как же жаль, что видимо именно там Питер для него навсегда и останется… — Я… — Питер начинает и тут же снова надолго замолкает, — я совсем не знаю, что мне сказать… Я тоже так долго ждал, верил, что метка появится, а ее все не было. Но я все равно ждал, знаете, как сильно??? И тоже как вы… перед зеркалом… А потом вы появились, и я чуть с ума не сошел от радости и от восторга. А потом вот все это, с вами, черт, да я даже про метку и думать забыл!… Я каждый день боялся проснуться и увидеть, что это был лишь сон. Каждый!.. Вот мой страх и сбылся. Прикольно, правда? Да, конечно, это очень прикольно. Уржаться просто. Вот только сейчас для пущего эффекта Тони окончательно сдохнет, и можно будет вообще снимать комедии, достойные Оскара. — Питер… Я бесконечно виноват перед тобой и прощения просить не буду. Наверно, надо, но не буду, не вижу смысла сотрясать воздух. Ты и так понимаешь, каким уродом я себя ощущаю, и от извинений никакого толку не будет. Я лишь надеюсь, что ты помнишь те слова, что я сказал перед возвращением надписи. Это была чистая правда, Пит, и этого ничто не изменит. На сей раз пауза длится еще дольше, но Тони даже не думает его торопить. Прижимая телефон к уху так, что то наверняка уже покраснело, он слушает неровное дыхание Питера, он чувствует его там, на том краю спасительных радиоволн, и ему этого достаточно. — Я помню, мистер Старк. И… я знаю. Ну, что это правда. Но мне все равно надо еще немного времени. Понимаете? — Конечно, понимаю, малыш, — Тони бессильно закрывает глаза, как же безумно он все-таки устал… — Я буду ждать столько, сколько тебе потребуется. Думаю, ты за это время не забудешь, где меня искать? Обещаю сидеть на месте безвылазно и даже на совет директоров отправлять вместо себя Марка. Они оценят, как тебе кажется? Он почти готов заскулить от облегчения, когда различает в трубке нервный, короткий, но все-таки явственно слышимый смешок. — Не знаю, как они, но мисс Поттс точно оценит. И явится сразу же, чтобы в полной мере высказать вам все свое восхищение. Еще и полковника прихватит с собой для убедительности. — Тогда мне точно понадобится свой герой, — тихо шепчет Тони. — Самый лучший и самый крутой герой в мире. Единственный герой, который может спасти Тони Старка.  — Посмотрим, — почти весело хмыкает пацан, — а пока… До свидания, мистер Старк. — До свидания, Питер, — мягко отзывается Тони, отключает телефон и замирает в этом положении. Не хочется ни думать, ни шевелиться, ни вообще хоть как-то обозначать свою принадлежность к миру живых. Просто вновь и вновь, как закольцевавшуюся запись, вспоминать тихий смех в трубке, неловкое шмыганье носом, теплую кожу под руками, шелковые кудряшки, в которых запутались его пальцы, прохладные губы, так доверчиво прильнувшие к нему… Сигнал телефона так некстати, что Тони, насильно вырванный из мира, где он впервые по-настоящему был жив, корчит недовольную гримасу. А затем читает сообщение. И впервые за неделю широко улыбается. «Ваш герой только хотел сказать, что он вас тоже».