JoJo Bizzare Adventure: Miami Shadows

      Минуту Люпен лицезрел уставшее, заспанное и явно недовольное лицо, одаривавшее его вопросительным взглядом. Впрочем, самого Джови это нисколько не смутило. Различных реакций на такую нестандартную расцветку ему довелось повидать довольно много, и такая была самой что ни на есть обыденной.       Рука ученого потянулась к бокалу, в котором оставалось ещё немного выпивки. Залпом осилив её, в следующие секунды его взгляд прояснился, а физиономия приобрела живость окончательно разбуженного человека, которая была заметна в мимике и неразборчивом бурчании.       Через несколько мгновений инвалид без лишних вопросов наклонился к земле. Только после непродолжительного поиска на уровне пола он вспомнил, что находится вовсе не на коляске. Ухватившись за край стола, он придвинулся к концу диванчика, рывком пододвинул инвалидное кресло к себе и через пару мгновений протянул пару чёрно-жёлтых карандашей.       Немного наклонившись вперёд, Джови забрал предметы из его рук, едва заметно нажав подушечкой пальца на конец графита, чтобы проверить его остроту.       — Прошу прощения, что разбудил Вас, — виновато сказал француз, — ещё раз благодарю Вас за помощь.       — Пожалуйста, — кратко ответил немец, протирая глаза ото сна.       Француз сделал почтительный поклон головой, от которого его чёлка упала на глаза, неспешно прошел на свое место и вновь сел.       — Пожалуй, и мне нужно доканчивать работу, — сам себе признался немец, разбирая беспорядок, оставленным его телом после сна       *       Разложив перед собой все необходимые вещи, француз сделал небольшой глоток коктейля, специально задержав его во рту, дабы полностью насладиться вкусом. К его несчастью, этого не удалось. Слишком уж сильно для Люпена бил по горлу вкус черной смородины от ликера, перебивая шампанское, отчего этот напиток сразу был отложен в сторону.       — М-да, это определённо не то, чего я ожидал.       И, не успел вкус полностью пропасть, врач уже начал заносить карандаш над бумагой. Лёгкими движениями руки лист тонкой линией делился по только ведомой ему пропорции на две части, а затем одна из этих сторон вновь делилась, и так, пока они не стали неразличимы глазом. Дальнейшая задача была интереснее: соединить все прямоугольники по точкам в центре и получить уходящую в бесконечность спираль. Конечно же, в теории это было посильно, и, можно даже сказать не такой уж и сложно, но даже из-за самой маленькой погрешности вся идеальная точность, которая требовалась от него на этом рисунке, начинала ломаться на четвёртом, а то и на третьем соединении. Как бы он ни выводил эти округлые линии, какую бы толщину карандаша ни использовал и как бы не поворачивал лист, хоть на десятую миллиметра, но были отклонения от необходимой пропорции искривления       Часы за работой над дипломом промчались как одно мгновение. Умственная активность и непродолжительный сон не оставили от алкоголя почти никакого следа, только лишь приятное послевкусие хмеля, теплящееся на языке. Тема работы, хоть и не была специализацией немца, но, к его счастью, с основной деятельностью она переплеталась. Самое большое количество времени заняло не столько пересчёт и исправление почти незаметных ошибок, сколько то, чтобы вспомнить теорию и представить сам ход опытов. И для части утверждений у него это получилось, но из-за недостатка информации оставшееся пришлось отложить до возможности проконсультироваться с другими специалистами. С формулами же задача оказалась в разы легче. С цифрами у Бюрна всегда было лучше, чем с текстом. За неимением другой работы, которую немец мог бы выполнить, он стал раскладывать все разрозненные вычисления по местам, собирая единый образ в своей голове.       К его удивлению, что почти все, даже далеко не самые простые из расчётов Эбигейл были выполнены верно. Про себя немец подметил, что те вычисления, в которых он смог заметить ошибки, были связаны с неправильным расчетом погрешностей, что, хоть и было значимым, однако даже для него составляло трудности. Со временем усталость брала своё. Мозг давал явные сигналы, что сделать что-либо полезное Этюрн более не мог, а ведь завтра вновь нужно было прибыть на работу, где с ясной головой придется браться за оставшиеся отчеты и опыты. День уже давно сдал свои позиции ночи, и решения лучше, чем начинать собираться домой, он не видел.       Убрав локон, синей тенью свисающий с округлого лба на васильковые глаза, обратно за ухо, Люпен вместе с карандашом отодвинул исчерченный лист бумаги, нервно выдохнул, облокотился на спинку дивана и потряс кистями.       — Да это какой-то Сизифов труд. Ничего не получается.       Чтобы найти успокоение, рука потянулась к сосуду с напитком, который уже успел стать чуть теплым. Пальцы вот-вот коснулись бы прозрачного стекла, но чувство внутри помешало ему. Что-то такое, отчего он решил, что лучше повременить с алкоголем. Взгляд медленно поднялся вверх и в сторону, стал искать то, что могло бы вызвать такое неспокойное ощущение.       — Вы чего-то хотели, мистер? — спросил он у немца в инвалидной коляске, остановившегося рядом с его столом, — Ах, да, точно, прошу прощения.       Иностранец, не став дожидаться ответа, потянулся сначала к одному, а затем, через весь стол к другому карандашу, о принадлежности которых он успел позабыть.       — Нет-нет, я не из-за этого, — остановил его немец, — Просто интересно, что Вы тут чертите. Вы ведь не с инженерного дела, верно?       — Да, я врач, — с нотками удивления ответил Люпен, — Нейрохирург, если быть точнее. А с чего Вы это решили?       — Студенты у нас такое не пьют. Вы, случаем, не к нам на лекции приехали, мистер хирург?       ⸺ Нет, к сожалению, я ещё не дорос до такого уровня, пока что только перебрался в Майами. А вот это…       Француз пластинкой ногтя показывал на листок с чертежами и сразу же им и придерживал его, и держал так, словно от крепости сцепления с поверхностью стола зависит как скоро придет ответ.       —Как бы вам объяснить... Пожалуй, это будет проще показать. Не откажетесь посмотреть, мистер?       Теперь уже инвалид задумался над таким предложением. Он поднял глаза, глянул за затянувшуюся плотной чернью улицу и засмотрелся на круглый уличный фонарь, издали напоминавший миниатюрную луну, закреплённую на шесте каким-нибудь межпланетным мастером.       — Что же, мне уже торопиться некуда. Всё равно уже не высплюсь.       Отставив коляску в сторону, Этюрн пересел на диванчик и, уложив предплечья на край стола, установил свой подбородок на ладони.       Ещё с минуту врач старался подобрать правильные слова и интонации. Для незнакомого человека это могло быть совершенно странно и непонятно. Однако, раз он был каким-то ученым, и судя по всему даже связанный с физикой и математикой, значит в этой теме он должен был разбираться.       — Вы слышали о золотой спирали? — в лоб спросил Люпен, кладя перед собеседником лист с собственным изображением       — Да, что-то припоминаю. На вышмате мы говорили о ряде Фибоначчи и его графической интерпретации, но особого акцента на нем не было.       Длинные, изящные пальцы француза потянулись к чемодану, взяли оттуда очередной лист, после чего сразу демонстративно передвинули его на середину стола, прямо между бокалом, ластиком и линией взгляда ученого.       — Это хорошо, меньше придётся вдаваться в подробности. Как вы знаете, золотая спираль уходит в бесконечность, как и сама последовательность чисел. А если в вещи есть что-то бесконечное, то из этого можно получить бесконечную пользу.       Люпен заметил, как кустистые брови собеседника наморщились, а его взгляд, до этого наполненный некоторым интересом, стал холодным. Впрочем, замечать такую перемену настроения после подобных заявлений для человека науки было весьма свойственно.       — Я надеюсь, вы не клоните в сторону бесконечного двигателя? — изменившимся голосом спросил Этюрн.       — Если говорить откровенно, да. Но прошу, не считайте меня человеком недалекого ума: я понимаю, как это звучит. Золотое вращение может использоваться и в медицинских, и в инженерных, и в других целях.       Мужчина, сидевший напротив, прикрыл лицо рукой и вздохнул. Он медленно помотал головой справа налево, а потом и вовсе махнул рукой, придвинулся к краю диванчика, пододвинул к себе коляску и стал по очереди перетаскивать ноги.       Несколько секунд Люпен сидел в полной растерянности, не зная, как на такое правильно отреагировать.       — Мистер, Вы меня даже не дослушаете? — вежливо поинтересовался француз.       — Спасибо, но "Перпетуум Мобиле" я читал, не буду тратить ни Вашего, ни своего времени.       Француз промолчал. Чувство непонимания и обиды, далеко несвойственной ему, охватили мысли. В раздумьях над своими словами и поведением он начал водить глазами по окружению, от окна до противоположного угла помещения, покрытого липкой тенью. Его взгляд невольно упал на потрёпанную инвалидную коляску, в которой сразу бросались некоторые несвойственные черты, являвшиеся удобными модификациями. Лоток для вещей, карманы, подставка для ног, ручные тормоза – их состояние со множественными царапинами и неоднократной заменой говорило о явно долгом её использовании. Сами движения этого человека, который при своих габаритах выполнял их ловко и умело, тоже говорили сами за себя. В секунду в его голове, словно лампочка, ввинченная в патрон, зажглась идея.        Видимо, Люпен слишком долго и непростительно любопытно смотрел на него, за что получил вопросительный и, как ему показалось, несколько обозлённый взгляд Этюрна.       — А жаль, —после непродолжительной задержки с оттенком сожаления добавил Люпен — Тогда заберите карандаши, я в них более не нуждаюсь. Ещё раз благодарю Вас за помощь.       — Лучше оставьте их себе. У меня их ещё полно.       — Благодарю, — всё так же спокойно сказал француз, — но всё же позвольте тогда компенсировать потраченное время другим способом. Только, пожалуйста, уделите мне секунду, прошу.       Поставив карандаши перед ним, француз, словно иллюзионист из труппы бродячих артистов, со свойственной им торжественной зрелищностью выставил перед грифелем свой длинный, правильно аккуратно подстриженный указательный палец.       Пожалуй, остановился Этюрн в основном из-за вежливости. В меньшей степени из интереса, хоть в этом учёный увидел лишь последнюю попытку привлечь его внимание, наподобие торговцев с рынков, желавших получше продать совершенно блёклую и неинтересную безделушку, которая, с их слов, всегда была какой-нибудь вещью с тела знаменитости, или, как минимум, с его дома. Но, хоть немец и был в не лучшем расположении духа, чтобы продолжать общение с ним, что-то эфемерное, притягательное было в этом синеволосом юноше, который будто вышел с портрета личного художника какого-нибудь аристократа эпохи Возрождения.       Если бы Гудини был жив и в здравом уме, он, пожалуй, отдал бы всё состояние и славу, только чтобы хоть краем глаза увидеть то, что в этот вечер происходило в неприметном пабе на окраине Майами.       Через несколько секунд маленькое, не больше кулака, длиннохвостое разноцветное существо, похожее на плюшевого земного аксолотля, материализовалось рядом с Люпеном. Чёрными глазками-пуговками оно пару секунд всматривалось в хозяина, затем маленькие ручки в белых перчатках начертили замысловатую спираль прямо на пальце француза — и существо тут же растворилось в воздухе. Оранжево-жёлтая вспышка озарила ноготь Джови, и вокруг всей фаланги светлыми кольцами закрутилась нечто, что для любого, знакомого с научной фантастикой, выглядело воплощением чистой энергии. Оранжево-жёлтая вспышка озарила ноготь Джови, и вокруг всей фалангами светлыми кольцами затянулось то, что для любого человека, знакомого с научной фантастикой, казалось бы воплощением чистой энергии. Поднеся палец к тому месту, где заканчивался однотонный рисунок карандаша, переходивший в грифель, он медленным движением снял тоненький слой древесины, явив миру чистую прослойку. Повторив это с каждой стороной, он, словно профессиональный столяр, добился заточки, не уступающей заводской. Когда же юноша закончил и со вторым карандашом, он положил оба предмета прямо перед инвалидом, поднёс палец к лицу и, словно леоновский ковбой, сдул с него стружку.       Немец насупился и от удивления выгнул одну бровь. Выражение его лица сменилось с полностью недоверчивого на скептическое. Не более того. Взгляд учёного сначала переместился на сами объекты эксперимента, затем на руку хирурга, что отбивала весёлый ритм по столу, потом вновь на карандаши. С осторожностью он взял один из них в правую руку, осмотрел грифель и, желая ещё раз убедиться в реальности того, что произошло, надавил на его кончик. Тот неприятно кольнул. Тихий, еле слышный смешок раздался за столом.       — Это ведь какой-то фокус? — отодвинув карандаш в сторону, прямо спросил учёный.       — Я же говорил, что смогу Вас заинтересовать, — расплывшись в обаятельной улыбке, ответил Люпен, жестом пригласив иностранца вновь сесть за стол.       — Видите ли, мистер, — вскоре продолжил он — к сожалению, я не Дэвид Вернер и таким даром иллюзий не обладаю. То, что вы сейчас увидели, — физическое проявление той самой золотой спирали, или, как я привык её называть, спина.       Без удивления француз смотрел на то, как его собеседник размышлял над сказанным. Боясь спутать его соображения, он молчал, давая время собраться с мыслями. Почти все люди после таких представлений очень долго обдумывали увиденное, а некоторые, особо впечатлительные, и вовсе меняли взгляды на жизнь. Как оказалось, это было достаточно умным решением, ведь иначе он бы потерял удовольствие услышать вопрос, заданный им.       — Этот спин… где-то я это слышал. Насколько я припоминаю, это ведь собственный вращательный момент у элементарных частиц, разве нет?       Теперь же пришла очередь француза удивляться высказыванию эрудированного собеседника.       — А ведь в этом и правда что-то есть, — тихо подметил он — я даже и не замечал.        — Вы что-то сказали?        — Не берите в голову, просто мысли вслух, — уже обычным и даже несколько излишне громким голосом ответил Люпен, — и так, показанное мной было лишь несущественным процентом того, на что в действительности способна энергия вращения, но, увы, полный её потенциал недостижим. Вращение предмета должно идеально повторять траекторию золотого сечения, а даже теоретически создать её практически нереально, не говоря уже о исполнении.       — Но тогда откуда Вы знаете о именно таких её возможностях? — с лёгкими нотками нажима спросил немец, — Как это удалось доказать?       — Я… я не уверен, — разведя руками, ответил француз, — Я знаю, что идеальное вращение удалось получить паре человек, и то почти сто лет назад. Об этом сохранились только записи очевидцев.       Конечно, Этюрна, как человека науки, такое объяснение мало радовало, а ещё меньше объясняло произошедшее. В его душе проскользнуло скрытное ощущение того, что его обманывают — и карандаш в этом деле был далеко не главным.       — Ладно, к чёрту ваши спины и сечения. Скажите честно, герр хирург, как вы провернули этот фокус с карандашами? — стараясь скрыть раздражение, напрямую поинтересовался учёный, — Кремень в ногтях? Гнущиеся карандаши? Или... — он коротко смолк, словно одна из версий зашла в тупик, — ...у вас есть сообщник?       Люпен тяжко вздохнул, протёр глаза, провёл всей ладонью по волосам. Другая рука забрала бокал с киром и поднесла его ко рту, несколькими глотками допил содержимое.       — И Вы всё равно не верите, что это не фокус, а реальная действительность?       — При всём моём уважении, — сказал немец, явно собирая последние крохи этого чувства, — то, что вы сейчас показали, просто не могло произойти. Не может свечение появиться просто так, не может карандаш резко стать острым. Тогда как это произошло?       Странное, очень неприятное чувство вновь всплыло где‑то внутри и тут же ударило в голову. Он давно не испытывал ничего подобного — словно был неправ в собственной правоте, словно обманывал кого‑то, хотя знал, что говорит чистую правду.       ***       Большой кабинет, в котором любой чувствовал бы себя незначительным и маленьким, заставлял тело покрываться мурашками.. Солнечный свет, живой и блестящий, проходя через синие стекла, тут становился совершенно иным, холодным, будто и не от Солнца вовсе. Он лился прямо на массивный деревянный стол, водопадом стекая на светлый паркет. Запах старой книги и сигарет ударил в нос. Казалось, он, словно эфемерный дух обитал тут, не выходя из своего жилища даже через открытые форточки.       — То есть ты утверждаешь, что сам диагностировал человеку перелом ребер, оказал первую помощь и сам начал подготовку к операции — не поднимая взгляда, спросил грубый баритон, принадлежавший человеку возле книжных полок       — Д-да, пап. Но все прошло хорошо. Скорая приехала быстро и забрала его       — А как ты определил, что и где у неё конкретно сломано? На ощупь? Интуитивно? Взял совет у Нострадамуса? Каким образом ты смог остановить ей кровь без вскрытия груди?       — Н-нет, я ничем таким не занимался. По в-внешним признакам это было п-понятно, а для остановки крови я попросил из бли-лижайшего продуктового лотки со льдом, после чего поддерживал с-сердце...       — А какого чёрта ты вообще где-то шастал посреди ночи, тем более в 18 округе?! Я тебе дал работу в саду, в гараже и помощь в мебельном у мистера Ришара. Ты это все полностью выполнил?       Голос отца был необычайно строг, хоть он всегда и не баловал его какой-то мягкостью. С самого рождения он помнил всего несколько раз в таком состоянии. Казалось, ещё чуть‑чуть — и глаза нальются кровью, а усы вместе с бородой встанут дыбом.       Комок обиды подступал к горлу, но нужно было держаться. Он не мог показать слабость большую, чем дрожь в голосе.       — Но ведь я просто хотел ей помочь, что я сделал не так?       — Джозу, этот бред можешь рассказывать своим пациентам, но не мне. Сколько раз я тебе говорил не использовать спин среди людей. И ты опять меня не послушал. Да даже если и вытащил ты этого чертового подбитого машиной, я уверен, ты увечий сделал больше, чем помог. Ты вечно меня не слушаешь, Джозу. Марш к себе!       — Н-но...       — Быстро из моего кабинета!       *       — Что ж, наверняка вы считаете меня шарлатаном. Пожалуй, я бы и сам не сразу доверился человеку после такого. Но позвольте показать ещё кое-что, что, надеюсь, Вас убедит.       Убрав бокал на подоконник, иностранец встал из-за стола, отошёл на несколько шагов от настенного светильника, висевшего точно посередине стены.. Едва приподняв рубашку, Джови оголил массивную бляху с орнаментом какого-то животного, который из-за блеска разглядеть более подробно было совершенно невозможно. Даже малое количество лучей, стократно отражаясь от её блестящей, как королевские кубки на балу, поверхности, ослепляло всё вокруг, кроме самого француза.       Несколько раз постучав по ней, иностранец откинул крышку в сторону, ловким, отточенным движением забрал всё содержимое внутри, также быстро закрыл и спустил рубашку пониже. В его руках оказались два небольших, размером с четверть ладони, но увесистых шара, сверкающих металлическим блеском.       — И вот эти вещи понадобятся Вам для объяснения, да? — с непониманием в голосе спросил физик.       — Всё верно, — ответил врач, положив один из шариков на крышку стола.       Показательно, даже несколько импозантно, француз, вращая пальцами левой руку, переместил железный шар по фалангам пальцев от мизинца до большого, затем легонько подбросил его и перевернул ладонь так, чтобы он упал ровно на её середину, прямо на сплетение линий на руках. Скатив шар на стол так, чтобы оба шарика оказались неподалёку друг от друга, Люпен указал на них собеседнику, жестом намекая, что они полностью готовы к проверке.       Не отказавшись от такой возможности, Этюрн испытал предметы всеми возможными способами, до которых додумался его уставший мозг: взвесил их, покатал по столу, покрутил и даже попытался сжать между ладонями. На проверку они оказались не только обычными, но и между собой абсолютно одинаковыми, хоть, надо сказать, и весили несколько больше, чем он ожидал. Однако внутри был только металл, и никакой конструкции он обнаружить не мог.       Забрав один из предметов обратно, он показал собеседнику свои руки с обеих сторон, потряс ладонями и даже скрестил и сплёл пальцы, дабы показать, что чего-то инородного у него не было.       — Как видите, у меня абсолютно ничего нет, — ещё раз утвердительно сказал француз, — А теперь, мистер, пожалуйста, только не делайте выводы раньше времени.       — Клянусь, если Вы сделаете что-то из ряда вон выходящее, я возьму все свои слова назад.        Голос немца, хоть до сих пор и казался скептическим, скрывал в себе толику новообразовавшегося интереса. По крайней мере, так казалось самому Джови.       — В качестве компенсации я ещё приму бутылочку Шато Л'Эрмитаж, — расплывшись в ехидной улыбке, ответил француз.       И вновь, словно по волшебству, шар на искрившейся от энергии ладони француза сам собой пришёл в движение. Всего за секунду он разогнался от полной неподвижности до безумной скорости, вращаясь вокруг собственной оси.. Не менее удивительно было и то, что он не сместился со своего места, даже когда Люпен повертел своей кистью и перевернул её.       — Невозможно! Как, чёрт возьми, это происходит?! — в сердцах крикнул Этюрн, ударив ребром ладони по столу, — Это какие-то чертовы фокусы!       Ангельская улыбка засияла на столь же ангельском лице француза.       — Ну что же, тогда можете убедиться сами.       Рука француза молниеносно, словно змея в изящном броске, скользнула к крышке стола. Маленькие ручки в белых перчатках снова коснулись его пальца, и золотая спираль вспыхнула на коже. Шар, в эту же секунду, освобождённый от невидимых оков, с поистине сумасшедшей скоростью полетел к своему металлическому собрату. С резким глухим звуком шары столкнулись, и второй, подхватив энергию удара, покатился прямо к выставленной руке немца. В тот же миг по его пальцам прошёлся горячий укол. Словно электрический ток, импульс прорезал кожу, подкожные слои и мышцы, по нервным волокнам устремился к спинному мозгу, минуя сознание, и за доли секунды достиг цели — едва живых, почти погасших, исковерканных нервных узлов.       Громкий удар о дерево раскатился по залу. Следом раздался глухой стук посуды и мелочей, с грохотом слетевших со стола на пол. Люпен поставил убранный бокал обратно и нагнулся за личными вещами . Еще секунда, и из-за барной стойки послышались быстрые шаги, активно приближающиеся к столику с единственными посетителями.       — Что тут произошло? — протараторил работник бара, быстрым взглядом осматривая гостей.       — Ничего особенного, мистер. Этот господин просто чуть переутомился, прилёг на стол и случайно смёл всё с него.       — Всё… Всё в норме Брюс, — подтвердил Этюрн — Не удержал, моя оплошность. Прошу прощения.       Перед тем как уйти восвояси, Брюс лишь многозначительно посмотрел на Джови, затем на Этюрна, потом на стол, прошептал что-то не совсем культурное и вздохнул.       Некоторое время собеседники молчали. У одного из них было слишком много вопросов, у другого – слишком мало свободного времени. Чтобы и дальше его не терять, Джови, сев за стол, стал заниматься поиском сечения, над которыми он так скрупулёзно трудился. Однако изменившийся вид собеседника не давал ему полностью сосредоточиться на работе. Его лицо выражало лишь глубокую задумчивость, но глаза бегали в смятении, стараясь обдумать произошедшее.       — То, что сейчас произошло, мне ведь не показалось? — негромко переспросил немец, проводя лечебный массаж ударившихся ног.       — Если для Вас боль в парализованной ноге и упавшие со стола предметы не довод, то нет, ничего такого не произошло, — спокойно ответил он, стараясь продолжить запланированное дело.       — Я не это имел в виду. Не поймите меня неправильно, но... Простите, я не хотел оскорбить Вас— полным сожаления голосом произнёс немец, отводя свой взгляд в сторону       Рука с карандашом остановилась. Спустя пару секунд изящная шея выпрямилась, чтобы без труда видеть собеседника. Лицо заиграло чертами благородства и добродушия, которыми он, безусловно, обладал, но до этого момента не раскрывал их в полной мере.       — Наконец-то я перестал быть каким-то шарлатаном, — протянув руку, сказал иностранец, — Люпен Джови́, рад знакомству.       Вся тяжесть крупной, минимум на треть большей, мясистой ладони учёного в полной степени была прочувствована его собственной. В ту же секунду она была сжата в крепкое, даже чересчур, рукопожатие. Ко всему прочему, мозоли на тыльной стороне его ладони, раздражающие гладкую кожу и даже несколько режущие её, вызывали не самые приятные ощущения, от которых Люпен и решил побыстрее избавиться.       — Этюрн фон Бюрн, физик-инженер, — искреннее ответил учёный.       Разжав руку, хирург освободил её от крепкого рукопожатия и дипломатично убрал в сторону, ближе к окну.       На улице становилось по-ночному прохладно и темно, и находившееся рядом стекло не давало погоде соврать. Даже заведение уже явно готовилось к закрытию, которому не давали совершиться двое оставшихся посетителей. На место блюзу и инструментальной музыке, что обычно играли в этом заведении по вечерам, пришли электрические мелодии лампочек, акапеллу которых составляли шумные уборочные работы из внутренних помещений.       Взгляд француза невольно пал на стены, где должны были быть часы. Искал долго, чему способствовало разнообразие атрибутов института в виде шарфов, бейсболок, футболок и других предметов, выдержанных в зелёном и оранжевом цветах. Такие атрибуты были частью духа любого американского университета, но выходцу из западной Европы было сложно найти в них что-то интересное и увлекательное.       Время оказалось поздним. Слишком поздним. Он и так понимал, что давно пора домой.       — Мистер... Джови, Вы ведь говорили, что использовали не весь потенциал этой энергии, я прав? — после длительного молчания неожиданно спросил учёный.       — Это даже не десятая того, на что она способна, — не останавливая сборку вещей, ответил он — При идеальных условиях и технике, конечно же.       — То есть, если такое простое действие заставило выпрямиться мои ноги, то другие, более совершенные, смогут усилить эффект?       Едва ли сам Люпен мог хоть что-то сказать. Он старался не отвечать на те вопросы, ответы на которые ему были неизвестны, или известны лишь поверхностно. Его взгляд вновь скользнул по коляске, по непривычно ровно поставленным, как у куклы, ногам, по мужественному, не лишённому благородства, но исчерченному усталостью лицу человека напротив. На секунду ему показалось, что он увидел необычный светлый огонек в глазах физика. Быть может, это был всего лишь блик от ламп или отсвет от стекла, в которое бил уличный свет, но разум подсказывал иностранцу, что это нечто другое. Такие ситуации не могли быть просто совпадением.       — Я… я слышал об одном случае, произошедшем почти сто лет назад. Не могу с полной уверенность говорить, правда это или нет, но мне кажется, что такое возможно. Да и я сам лишь продолжаю обучение, а не являюсь мастером.       — Но есть хотя бы шанс?       Люпен достал лист бумаги, аккуратно оторвал от него ровную полоску и быстрыми движениями карандаша вывел тонкие, зауженные и очень витиеватые буквы. Прокатив листочек по столу, он положил его прямо перед правой рукой собеседника.       — Это адрес моего временного проживания. Я буду там ещё некоторое время. Если у Вас останется желание поговорить о вращении, мы может встретиться и обсудить, но только вечером, после шести. А сейчас прошу меня простить. Au revoir, professeur.