Я видел звёзды

Вселенная — довольно равнодушная мать, к сожалению.

— Что бы не произошло, Гукки, — семилетний Хосок прячет Чонгука под кровать и в родных глазах читается невообразимый ужас, пронизывающий острыми шипами обоих, — Сиди здесь и не выходи, — За те жалкие пару секунд, что брат бежал, неся трёхлетнего Чонгука на руках, это ощущение просочилось в самую глубь маленького сжавшегося сердца. Чонгука не пугало и не расстраивало, пожалуй, ничего. Ни слёзы матери, ни крик пьяного отца, ни резкие звуки бьющейся посуды. Существовал только заразный страх от Хосока и собственный — за Хосока. — Где эти чёртовы выродки?! — из гостиной доносится не крик — люди так не кричат. Так воют настоящие звери. Чонгук пристально смотрит на брата и его зрачки сжимаются точно также. Хосок, склонённый над кроватью, готовится встать и Чонгук хватает маленькой ручкой за чужое тонкое запястье, — Хён, останься со мной, — шёпотом, чтобы он не услышал, навзрыд, потому что страшно не остаться одному, а за Хосока. — Чонгуки, всё будет хорошо, — ссбивчивым шёпотом с тёплым дыханием и мимолётно пересохшими губами в лоб, — Верь мне, — и Чонгук старается верить. Дверь в их комнату распахивается с громким звуком, но Чонгук вздрагивает не от него. Хосок всегда молчит в такие моменты — нет ни крика, ни мольбы о помощи, даже слёз нет. Чонгук закрывает глаза, но в ушах всё равно звук глухих ударов, заглушенных грязными ругательствами пьяного отца. Хосоку всегда доставалось и достаётся больше всех. И Чонгук, будучи совсем ещё малышом, испытывает нечто сжимающее изнутри, разрывающее узкую грудь. Ненависть. Ею пропитана вся их квартира, она и в мерзкой вони алкоголя, и в боли ладоней от впившихся ногтей, и в немом, безнадёжном молчании Хосока. — Ничего серьёзного, мистер Чон, — её добрые глаза смотрят с глупой наивностью, а кипенно белый халат делает похожей на ангела, — На двигательные функции это никак не повлияет. Если жалоб не будет, то через три недели нужно будет прийти и снять гипс. — Спасибо вам большое, миссис Кан, — у их отца дико обаятельная улыбка. Настолько же обаятельная, насколько сильны его удары и невообразимая жестокость, которой даже сам бог не нашёл бы причины. Если бы был. — Не за что, мистер Чон, ну, а ты, — она склоняется над двенадцатилетним Хосоком с рукой в гипсе и до тошноты ласково цедит, — Будь осторожен в следующий раз на футбольной площадке, — Чонгук, который всё это видит, сжимает руку в кулак, тихо давясь желчной ненавистью. Какая же тупая наивность — прям как у их матери, которая всё ещё не может уйти и забрать их от этого чудовища, — Ты же будешь заботиться о своём хёне? — На этот раз зашоренный наивностью взгляд направлен на Чонгука, — он поворачивает голову, глядя на застывшего Хосока, затем на неё. Неужели ты настолько глупа, что не можешь понять? Хосок никогда не играл в футбол. — Они жутко переволновались, миссис Кан, — он как всегда бесподобен в том, чтобы быть максимально правильным для других и невыносимым для своих, — Так что мы пойдём домой. Ещё раз спасибо, — он улыбается одним уголком губ и небрежно бросает, — Дону привет. Чонгук уверен, что миссис Кан всё бы отдала, чтобы быть с ним, а не с его дружком Доном. Их отец всегда был очень популярен у женщин — чёрные как уголь глаза, лёгкая полуулыбка, прекрасные манеры и форма полицейского на широкой груди. Где-то в семь лет душным летним утром возле зеркала Чонгук понял, что становится похожим на него. И яростно плюнул в своё отражение. — Какого хуя это говно опять переварено, сука?! — он хватает мать за волосы. Чонгук через стол глядит на Хосока с отсутствующим взглядом — отец не разрешает «лезть в дела взрослых». В последний раз когда Хосок решил защитить мать, ему наложили этот чёртов гипс. Чонгук таращится чёрными как смоль глазами на брата и встаёт из-за стола. Хосок подрывается вперёд, ложась на стол почти всем туловищем и здоровой рукой резко за запястье Чонгука, — Сиди, — Чонгук впервые слышит настолько твёрдый тон от Хосока. Брат держит крепко, сжимая тонкое запястье и рывком на себя, чтобы сел на место. У их матери очень красивые каштановые волосы — длинные, густые и блестящие. Иногда Чонгук думает, что она могла бы работать актрисой или моделью, если бы не выбрала их отца. Чонгуку хотелось бы, чтобы она его не выбирала, но разве он что-то решал? — Заткнись, тварь! — грубая пощёчина по её красивому «модельному» лицу. В последнее время у отца проблемы на работе, так что она вообще не выходит из дома, чтобы никто не видел её синяков. Ха! Будто она не знает, что все соседи слышат её крики и звуки ударов. Слышат, но делают вид, что нет. Чонгуку это кажется до безумия странным — мать делает вид, что её не бьют, отец — что не бьёт, а все остальные, что этого нет. Так закрывать глаза на очевидные вещи кажется Чонгуку трусостью. Но Хосок точно не трус, хоть и молчит. Чонгук знает, что скоро они с Хосок вырастут и никто не посмеет даже подумать о том, что они чего-то боятся. Нужно лишь подождать. — Ты у меня такой красивый, Гукки, — новый учебный год. Она заботливо гладит его по щекам, любуясь сыном в новой учебной форме, — Совсем большой уже, — её дрожащие губы растягиваются в подобии улыбки, на скулу падает горячая слеза, проходясь по краю синеющей гематомы. Чонгуку одиннадцать, но он совсем не чувствует себя красивым, этот дом домом, эту заботу заботой. И только Хосока Чонгук чувствует, будто именно брат удерживает его в этом мире, не давая полностью замкнуться в себе — лишь бы подальше, лишь бы не видеть. — Слушай, — пятнадцатилетний Хосок складывает руки и в глаза бросаются красные сбитые костяшки. Ни дня без драки в школ, ни дня без побоев дома, — Нам надо сваливать, Гукки, — брат озирается по сторонам и придвигается чуть ближе. Они в шумном кафе недалеко от школы, на улице безумно жарко, что даже кондиционер не срабатывает. Свежие ссадины от отцовского ремня на спине щиплет от каждого соприкосновения белоснежной школьной рубашки, но Чонгук сжимает челюсти и придвигается к брату в ответ, — Как, хён? Куда? — Чонгуку хочется верить, что они могут сбежать прямо сейчас. Но реальность говорит обратное — их всё равно вернут в этот ад. «Ваш отец такой молодец! Лучший прокурор из тех, кого я встречал!» — Чонгук свернул бы шею каждому, от кого он это услышал к своим двенадцати. — Не сейчас, — Хосок хмурится и вслух читает мысли брата, — Сейчас мы точно никуда не сбежим. Помнишь, как тогда? Нас тут же домой отправили и всем насрать на нас было. И в этот раз ничего доказать не сможем — никто не поверит. Мать молчать будет как рыба, — Хосок брезгливо морщит нос, сжимая кулак так, что красные костяшки становятся белыми, — У нас даже банально денег нет на первое время или ещё что, на работу нас точно никто не возьмёт. Да даже если бы и были, то этот урод всё равно нас найдёт и тогда будет ещё больший пиздец, чем обычно. — Куда уж больше? — Чонгук сдавленно выдыхает, чувствуя аналогичную ненависть от Хосока, — Что же делать, хён? — Я смогу свалить только когда достигну совершеннолетия — у меня на это ещё четыре года, но тебе ещё три придётся жить в этом аду, — Хосок безумно похож на мать — тонкие черты лица, каштановые густые волосы и красивые длинные пальцы. Вот только глаза «почти» отцовские — бездонно чёрные и «почти» жестокие. Чонгук точно такие же видит в зеркале и мечтает о том, чтобы точно такие же как можно скорее закрылись. — Ты хочешь его убить? — необдуманная, но такая желанная мысль вылетает сама собой настолько стремительно, что Чонгуку самому от этого страшно. В ответ на это выражение лица Хосока совсем не меняется, — Ты тоже думаешь об этом, Гукки? — после таких фраз улыбаться не стоит, но Хосок улыбается, — Я рассматривал этот вариант, но это слишком рискованно, понимаешь? Нам нужно свалить, а не попасть в тюрьму, где ещё больше таких же отморозков, — Хосок всегда был умнее. Старше, смелее и умнее Чонгука, — А теперь пообещай мне, — опять этот серьёзный на грани жестокости взгляд, — Что это последний наш обед здесь и вообще последний день, когда мы едим вне дома где-то кроме школьной столовки. Чонгук вроде бы и догадывается, к чему это Хосок, но не до конца, — Чтобы денег скопить, да? — карманные деньги в их семье выдавались только на еду. Остальное отец покупал сам. Тотальный контроль — он даже цвет помады для матери сам выбирал. — Ага, за четыре года накопим довольно много, чтобы на первое время хватило, учитывая, что Хосок только что перешёл в старшую школу, то он будет возвращаться далеко под ночь и одного обеда в школьной столовой будет явно недостаточно. — Я не понимаю, — Чонгук хмурится, — Ты хочешь сбежать именно через четыре года? Денег мы ведь и за полгода накопить можем, — в ответ на это Хосок надтреснуто усмехается, придвигаясь ещё ближе и прямо на ухо, — Потому что тогда я буду совсем взрослым. Ещё больше, чем сейчас, Гукки, — больше вопросов Чонгук не задаёт. Хосок всегда был умнее и старше него. — Отец, — они всей семьёй за столом. Если это вообще можно назвать семьёй. Хосок как-то находит силы, чтобы смотреть на него без той ядрёной ненависти как обычно, — Я определился с университетом, — Ну и? — глава семьи вопросительно поднимает одну бровь, и Чонгук уже знает, что почти любой ответ Хосока на этот вопрос вызовет очередную вспышку ярости. Почти любой ответ, — Ты всегда был для меня примером, — Ложь. И поэтому я решил поступать на юридический, — Правда, — Чтобы как и ты стать прокурором, — И снова ложь. Отец высокомерно хмыкает и презрительно матери, — Принеси коньяк. За это грех не выпить, — Чонгук понятия не имеет, зачем Хосоку понадобилось получать ту же профессию, что и их отец. Но он уверен — у Хосока точно есть план. Такой же как и сам Хосок — тонкий, умный, «почти» жестокий. «Мой дорогой.» — на протянутом бледным Хосоком листке знакомый аккуратный почерк их матери, — «Я правда любила и даже пыталась быть счастливой с тобой. Но я так больше не могу — я ведь не заслужила такого. Так что прости. И прощай.», — четырнадцатилетний Чонгук, не успев дочитать, бросает листок и порывом в их родительскую спальню. Судорожно открывает шкаф — её вещей нет. Яростно выдвигает ящики комода — её вещей нет. Перед глазами всё плывёт, пол будто уходит из-под ног, превращая реальность в какую-то сюрреалистическую пародию. Он будто наблюдает за собой со стороны на заезженной старой плёнке — это будто не его крик. Люди так не кричат. Так воют настоящие звери. — Успокойся! — Хосок грубо сжимает за плечи, пытаясь удержать Чонгука хотя бы в своих руках, раз тот не умеет держать себя в собственных, — Я сказал, успокойся! — в чувства приводит грубая пощечина, будто вспышка она светится яркими искрами перед глазами — Хосок бьёт «почти» как отец. — Держи себя в руках, мать твою, — глаза брата чёрные как никогда и Чонгук готов утонуть в этой вязкой нефти, лишь бы не видеть всё это. Не ощущать, — Будет только хуже, если ты сейчас устроишь истерику, а потом замкнёшься в себе, — Хосок говорит максимально жёстко, размеренно процеживая каждое слово. «Почти» как отец. — Она свалила, да. Свалила, мать твою! И больше ничего не поделать с этим, ты меня слышишь? — Чонгук, кажется, тонет. Хватает губами воздух, ощущая как чернота брата обволакивает горло и готовится комом свалиться прямо в лёгкие, чтобы не видеть этого. Не ощущать, — чужая рука с тонкими прекрасными пальцами и безобразно сбитыми костяшками вновь замахивается, пытаясь привести в чувства ещё раз, но Чонгук тут же её перехватывает, чтобы свободной рукой за лацкан школьного пиджака и врезаться влажными от слез губами в пересохшие Хосока. Поцелуем это сложно назвать. Чонгук притягивает Хосока со всей силы, прижимаясь губами настолько грубо, что больно. Хосок полсекунды стоит неподвижно, чтобы опустить руку и притянуть Чонгука в ответ. Он сжимает со всей яростью, Чонгук же тянет настолько сильно, что швы на чужом пиджаке начинают трещать. Они плотно вдавливают свои губы, не позволяя этому стать чем-то большим, чем разделением безумной боли на грани безумия. Даже воздух в легких ощущается иглами. Чонгук вдыхает полной грудью как только отлипает от Хосока. Онемевшие губы разъедает горькая соль. Во взгляде Хосока что-то ломается и Чонгук впервые понимает, что соль на его губах не его. Оказывается, Хосок умеет плакать. Рыдать. Чонгук обнимает брата, позволяя ему выплакать все свои слёзы куда-то в сгиб шеи и поднимает голову вверх. — Ты — это всё. Всё что у меня есть, — онемевшими губами, сжимая содрагающегося от рыданий Хосока и глядя на глухой потолок.