Альтернатива

      Время тянется неимоверно долго. Кажется, прошло минут десять, а на деле две или три. Часто бросаю взгляд на часы, висящие высоко на стене зала. Будто хобби у меня такое, или если не посмотрю, то умру, в данном случае от скуки. При этом поворачиваю голову медленно, непринуждённо, словно с интересом осматривая зал, который посещаю раз сотый. А глаза сами случайно находят мою надежду — стрелки и циферблат. Собрание идёт битые полтора часа. Когда же оно закончится? Сидеть в такой компании само по себе противно. Вам бы тоже вряд ли бы понравилось иметь окружение, которое вас ненавидит или презирает. Моё настроение безвозвратно испорчено дня на три. Хорошо они сегодня мои нервы потрепали, нечего сказать. Во внутренней политике проблемы (чувствую слабость от бессонницы, с которой справиться никак не получается), так ещё и во внешней не хватало. Пиндос все мозги отымел своими санкциями. Как же он надоел. Хотя украинец, Прибалтика не лучше. Кажется, все сегодня успели вылить на меня свою ядовитую желчь. Я же козёл отпущения. «Империя зла» как-никак. Когда им уже надоест? Заняться что ли нечем? Я вздохнул, забыв, что сижу на собрании. Никто не заметил. Видать, Австрия интересно рассказывает.       Как же я устал. Сижу с полуприкрытыми глазами, облокотив щеку о ладонь. Как бы не заснуть. Мне абсолютно всё равно, что они говорят. Большая часть их речей сплошная вода. Брит встаёт на место выступающего и объявляет, что конгресс окончен. Бинго. Встаю с места и молча выхожу из помещения. Делать мне тут больше нечего. Раньше оставался побеседовать с Беларусью или Китаем, были тогда ещё у меня приятели, но на данный момент союзничать мне не с кем. Их экономика резко подскочила, в то время, как у меня положение только усугубилось. Теперь им не выгодно сотрудничать со мной, поэтому они и отвернулись от меня. Хотя я никогда не чувствовал себя хорошо. Имею несколько состояний: «сойдёт», «терпимо», «твою ж мать!», «всё очень плохо» и «всё катится к чертям». Сейчас последнее. Наверное, из-за этого я так потерял в росте и физической силе. Надо как-то выкарабкиваться, иначе закончу как отец.       — Российская Федерация, — окликает меня хрипловатый голос приторно-шелковистым тоном. Всё же приятно, когда зовут по имени на родном языке. Странно, обычно ко мне обращаются на английском. Интуиция подсказывает, что это весьма подозрительно. Останавливаюсь и лениво оборачиваюсь. Глаза также полуприкрыты, будто мне совершенно безразлично происходящее. Нет — я устал. Но нельзя показывать это никому, так ведь? А вот это неожиданно. Позади меня стоит Нацистская Германия и светится гаденькой ухмылочкой. Прищур алых глаз словно поедает меня, ловя каждое движение. Что ему надо? — могу украсть немного вашего времени? — Коротко киваю, поворачиваясь к нему. — Германия попросил меня забрать один документ о вашем сотрудничестве, — весело и картаво сообщает ганс.       — Почему он сам за ним не пришёл? Обычно такие дела обсуждаются лично, — спрашиваю я, с подозрением опуская брови чуть ближе к глазам. Не доверяю я нацисту, и, притом, обоснованно. Не ждать от него подвоха равносильно с закрытыми глазами встать под дождь из мечей.       — Mein Sohn очень занят. Думаете, он попросил бы меня о помощи без веских на то причин? — развёл кисти в стороны, немного поиграв плечами. Голова несильно склонилась набок, не теряя ехидства.       — Звучит разумно, — безэмоционально говорю, сохраняя между нами достаточную дистанцию. Герман действительно планировал его забрать.       — Проводите в ваш кабинет?       Киваю и разворачиваюсь в нужную сторону, словно приглашая последовать за мной. Теперь мне не до самокопания. Я слышу, как стучат каблуки его чёрных лаковых сапог. Значит, он серьёзно идёт позади меня. Поворачиваю голову в сторону и боковым зрением отмечаю его присутствие. Захотелось убедиться, что это действительно так. Похоже, фриц никогда не убирает эту фирменную надменную и самодовольную ухмылку. Даже проигрыш во Второй Мировой войне не спустил его самооценку с небес на землю. Хотя, Рейх стал спокойнее и уже не кричит всегда и везде, причитая, что они сделали с его прекрасными концентрационными лагерями?! Даже свастику не развешивает где ни попадя. Зигу ни в кого не кидает. Осознаю, что по его лицу усмешка расползлась сильнее, открыв острые клыки, ранее скрываемые тонкими губами. Медленно отвожу взгляд и также непринужденно поворачиваю голову вперёд. Словно ничего такого не произошло, и ничто меня не напрягает. Ах да, вам, наверно, интересно, откуда он вообще взялся? По правде говоря, я сам не знаю, никто не знает. Воскрес и точка. А из-за и так напряженной и нестабильной ситуации на планете убивать не стали, а оставили ФРГ на попечение. И пока нацист ничего такого не выкинул, аж подозрительно. Готов поспорить, старший немец что-то замышляет, если не воплощает в реальность.       Мы подходим к моему кабинету. Отпираю замок и вхожу первым, положив ключи куда-то рядом с дверью. Ариец заходит следом. Я, порывшись в документах, вручаю ему тот самый договор. Бывшая страна, терпеливо дождавшись, берёт бумагу в костлявые руки бардового цвета. Успеваю заметить, что на каждой фаланге у него по чёрной полоске. (Зачем мне эта информация?)       — Vielen Dank, — благодарит расист и принимается беглым взглядом изучать документ. Какой-то он вежливый со мной. Насколько помню, на «вы» он обращается ещё к Великобритании и США. Приравнивает меня к ним? Не смешно, льстец... Отношения у нас, сказать с натяжкой, нейтральные. Не виню его за случившееся в 1941, ведь не только он один виноват. Более того, есть личности, вызывающие у меня ненависть и без кошмара XX века.       — Есть какие-либо не состыковки? — безразлично-официально вопрошает мой голос.       — Нет, ни единой, — одобрительно сообщает фриц.       — Тогда, до свидания, — отворачиваюсь к столу, собираясь навести порядок: бумаги надо отсортировать и разобрать. Чёрт! Я и так устал, а тут ещё и эта галимая работа! С отвращением морщу нос, беря документы в руки. Стоп. Странно. Я не слышал, как закрылась дверь. Да даже цокота каблуков не было. Мысль, что Нацистская Германия не ушёл, прокрадывается в мой разум ровно тогда, когда сильные руки ложатся на перекат между шеей и плечом. Я не успеваю ни взбунтоваться, ни спросить «что за хрень?», как его ладони сжимают меня массажным движением, а пальцы проходятся вертикально вверх. Я непроизвольно выдыхаю теплый воздух. Это было приятно, особенно по затёкшему, измождённому телу. Немец продолжает массировать мои плечи, а я спрашиваю, отчётливо проговаривая слова:       — Что вы делаете? — по тону можно понять, что я этому не рад, что и требовалось сделать.       — Твои мышцы слишком напряжены. Я заметил это ещё когда мы шли сюда и захотел исправить, — пропел почти что на ухо немец. Я значительно ниже его. Нацист резко обхватывает грудь и живот и тянет назад. Инстинктивно беру его за руки, сковавшие моё тело, пока он тащит меня. Сопротивляюсь. Но я будто слабая тушка в его жестоких руках. Неужто в моей стране всё так плачевно, раз я даже отпор дать не могу? Плюхаюсь в своё кресло, а Третий встаёт за его спинкой, не отрывая рук от моего тела. Они ползут вверх, заставляя меня кинуть в их сторону настороженный взгляд, и возвращаются в область плеч.       — В этом нет необходимости, — прикасаюсь к его холодным пальцам, пытаясь отстранить от себя. Но насколько же он силён?! Откуда ему вообще черпать силу, раз крауц — не действующая страна?       — Я так не считаю, — Нацистская Германия сковывает мои запястья одной рукой, второй поглаживая плечо. Раздражённо свожу брови вместе. Не нравится мне это. Перестаю брыкаться, будто успокоился. — Хороший выбор. Не сопротивляйтесь, и я сделаю вам приятно, — противно сладко произносит национал-социалист. Слова звучат слишком двусмысленно от лица серийного убийцы и потенциального извращенца. Красноглазый отпускает мои кисти и облокачивает на спинку кресла. Сильные руки снова начинают массажировать усталые плечи. Моё дыхание учащается. Чувствую, как мышцы, напряженные месяцами, расслабляются. Спина выпрямляется, лопатки отходят назад, отдавая себя во владение фрицу. Медленно осознаю, что не хочу вырываться. Наконец-то хоть что-то успокаивает нервы, а не пожирает их. Это смущает меня, и я держу голову слегка опущенной. Поведение ганса слишком странное. С момента его возвращения пару лет назад мы практически не контактировали (так несколько раз перекинулись парой фраз). Сначала он прожигал меня взглядом, но когда понял, что я не Союз, перестал уделять внимание моей скромной персоне. Хотя, когда бы случайно я не кидал на него взгляд, Третий Рейх всегда смотрел на меня. От прищура становилось не по себе. Создавалось ощущение, что этот художник в красках представляет, как убивает меня всевозможными способами. Сейчас я отчего-то начинаю сомневаться, что немец воображал именно это.       — Что вам от меня нужно? — отгоняю негу, дающую наслаждение и успокоение, что хочет разлиться по всему телу.       — Ищешь подвох даже в таком пустяке? — спрашивает Нацистская Германия, массируя сквозь серо-синий свитер.       — С вами по-другому нельзя, — на секунду его длинные пальцы останавливаются. Его это задело? Вряд ли. Скорее всего, подкормило самомнение.       — Вы правы, — шелковисто разрывает воздух немец, — Но моя цель — не те жестокие, кровавые деяния, что вы успели себе напридумывать, — военный делает театральную паузу, поглаживая мою шею. — Я хочу наладить с вами контакт.       — А дальше? — подозрительно прищуриваюсь. — Как бы дальше вы хотели бы воспользоваться мной?       — Я предлагаю взаимовыгодное сотрудничество, — вздрагиваю, хохотнув и забыв, что моим будущим союзником мог быть национал-социалист.       — Тогда вам выгоднее было подойти к Китаю, или США, или к стране Западной Европы. Той же Японии, — повеселевшим тоном предлагаю варианты я, истерично приподнимая уголки искусанных губ. — У них прекрасные показатели по экономике, вооружению и всему прочему. Я первый только по территории, — на низких тонах с болью выдавливаю из себя истинную правду.       — Вы ошибаетесь, — Рейх внезапно обвивает мою шею и грудь, прижимаясь ко мне. Возмущённо сжимаю губы в тонкую полоску. Слышу, как шуршит ткань его чёрного военного камзола. Того самого, что он не переменил со времён войны. — Несмотря на их достижения, самый большой потенциал у вас.       — Вы шутите, — обижаясь на сарказм такого уровня, напрягаю мышцы лица. Каким-то образом чувствую, что немец отрицательно покачал головой.       — Russisch. Одно слово, а столько проблем. Непредсказуемый народ, что веками может терпеть отношение как к грязным псам, но одновременно и сам способный посадить на поводок весь мир своей смекалкой и чем-то, что я так и не смог понять, — мечтательным тоном поведал алоглазый, пока я пытался отцепить его от себя. — Только направить в нужное русло, и вы станете главным на Земле, опередив всех тех, кто ненавидел и презирал вас.       — Нет, — я прохрипел не своим голосом. — Этому никогда не бывать, — тон становится громче, будто я сейчас готов впасть истерику и залиться слезами. Сжимаю кулаки до побеления костяшек, до боли в пальцах. Ощущаю, как они трясутся. — Я умираю! — перехожу на крик, хватаясь рукой за ушанку и невольно стягивая её на один бок. Немец, на удивление, больше не обездвиживает меня. — Я разрушаюсь! — резко встаю, как ошпаренный. — Я чувствую, как распадаюсь! Изнутри оно пожирает меня. Всегда так было, я еле сводил концы с концами! — как одержимый, начинаю ходить кругами по старому ковру. — Представляюсь миру, как великая держава, большая и опасная. А на самом деле нищая, переполненная ворами и людьми, не знающими счастья! И я не могу ничего сделать! Правительство меня не слушает. Да им это и не выгодно! Президент (да, он тоже не безгрешен), но он что-то да пытается сделать! Но партия… Мне с ним ни за что не справиться. Я чувствую, что с каждым днём становится всё хуже и хуже. Даже хуже, чем было раньше..! Каждая секунда приближает меня к гибели. Я закончу, как отец. Распадусь на несколько федеральных округов. И всё закончится.       Закончив свою громогласную речь, пытаюсь хоть смутно осознать, что вообще произошло. Частое дыхание прерывается, слышу стук своего сердца, яростно бьющегося о клетку. Ох нет, Рейх же всё это время наблюдал за моим срывом. Чёрт, я опозорился перед самым страшным кошмаром человечества. Показал свою слабость врагу отца. Что это? Чувствую, как глаза становятся мокрыми. Это слёзы? Моргаю, пытаясь понять, действительно ли это так. Одна скатывается вниз по моей щеке, пока я растерянно стою посреди комнаты. Я не знаю, что делать. Нацистская Германия покровительственно держит приподнятыми только уголки губ. Как-то слишком он спокоен. Крауц начинает двигаться. Что он хочет сделать? Замираю на месте, как статуя. Кажется, что на секунду всё внутри прекращает жить. Хотя меня ещё бьёт в истерике. Шовинист подходит ко мне. Его спокойное дружелюбное лицо, исчерченное свастикой, только пугает. Нацист снимает с меня ушанку, высвобождая белые слегка волнистые волосы, что прикрывают один глаз. Отрасли, давно я их не стриг. Чувствую себя ещё более беспомощным и будто оголённым. Бывшая страна прикасается к немного спутавшимся волосам и начинает гладить, словно я какой-то ребёнок, а он… он мой отец? Его рука нежно проходится по локонам. Читает моё непонимание и улыбается. Не знал, что его губы могут сделать что-то кроме жестокой ухмылки...