Альтернатива

      Утром я просыпаюсь и пугаюсь, что пропустил будильник. После приходит осознание, что сегодня выходной и я вообще не дома. Внизу стягивающая боль, но она скорее приятна, чем дискомфортна. Однако, садиться лучше без резких движений. Прекрасно помню всё, что было вчера. Приподнимаюсь. Спальня пуста, дверь в комнату с секс-инвентарём закрыта. С первого этажа доносится вкусный запах. Хочется есть. Не найдя никакой одежды, оборачиваюсь одеялом и встаю на ноги. Меня словно озаряет. Я выспался. Я наконец-то выспался! Как давно я не чувствовал себя так хорошо? Голова немного кружится, тело слабенькое, но это гораздо лучше моего обычного состояния! Оказавшись на первом этаже, заглядываю на кухню. Третий Рейх что-то готовит в фартучке. Что на Руси только не увидишь.       — Доброе утро, meine süß Russisch junge, — не отрываясь от готовки, здоровается немец.       — Доброе. У тебя есть одежда? — интересуюсь, стоя в коридоре.       — Ja, конечно. Не голый же я стою.       — Для меня есть?       — Россия, зачем она тебе? Почему бы не походить без неё?       — Рейх… пожалуйста, — надуваю губы. Фриц поворачивает лицо в мою сторону с пошлой ухмылкой.       — Верхний ящик комода в нашей спальне. Можешь выбрать, что пожелаешь.       Отблагодарив, возвращаюсь на второй этаж. Открываю указанный шкафчик, в котором оказывается парочка комплектов домашней одежды. Интересно, он, что, купил её специально для меня? Нехорошо рыться в чужих вещах, но я решаю посмотреть, что находится в нижних ящиках. Чёрная, совсем другого стиля, нежели та, что предоставлена мне. Похоже, моя теория верна. Рейх знает про мои любимые цвета? Он следил за мной? Так старательно подготовился к приведению меня к себе в дом и зачислению в союзники? Ммм. С одной стороны, это очень приятно, и жить с немцем будет весьма удобно; но с другой, как бы его забота не перетекла во что-то безумное. Хотя о чём я? Она уже это сделала. Вздыхая, понимаю, что сотрудничество с Нацистской Германией будет тем ещё приключением. Однако, одеваясь, ловлю себя на мысли, что мне приятнее встречать утро так, вместе с фрицем, чем в одиночестве в пустой квартире. Хочу проводить с ним время. Если узнаю получше, пойму, почему он такой? Как личность, ариец выглядит очень интересным, хоть немножко того. И раз я тоже ему не безразличен (за эти сутки я каким-то образом успел к нему привязаться), то… пусть мы будем вместе.

***

      Прошёл год.       Всего мгновение для вселенной, чьё существование длится миллиарды лет. Однако, для Земли это целый срок. Бодрым шагом направляюсь к залу заседаний. Почему бодрым? Потому что могу так идти. За такой короткий промежуток времени у меня получилось стать страной, не только для имиджа именующейся сильной и успешной, а стать такой на самом деле. Внутренних проблем почти не осталось, продолжаю работать над последними, что ощущаются не так остро. Всё же, хорошие партнёры, заинтересованные в тебе, не только как в сырьевой базе, творят чудеса. Я не умер, не распался на несколько федеральных округов, а возродился, чуть не упав с обрыва в пропасть. Наверное, только мы, русские, так можем: довести дело до критического состояния и в последний момент всё исправить. Теперь на собраниях если мне и вручают санкции, то никакого ущерба не наносят. Есть торговые партнёры, что точно не подведут. И тем более, мало кто решается выступать против меня, пока по крайней мере открыто. В основном из-за того, что многие считают, что я под крылышком жестокой сверхдержавы. Эх, так оно и есть. Однако, мне неприятно, что меня не воспринимают также, как его. А я сильно изменился. Усталость, болезненный вид и тяжкое существование, когда любое действие проблематично, больше не преследуют меня. Можно сказать, я выздоровел. Значит, в моей стране дела действительно налаживаются.       Открываю дверь с ноги. На секунду разговоры прекращаются. Игнорируя косые взгляды большинства, иду к своему блоку. Нашлось несколько стран, которым приглянулись наши взгляды, и они присоединились к нам. (Всё-таки до сих пор непривычно быть лидером не в одиночку. Но в то же время не перестаю чувствовать тепло в груди от того, что работаю не один.) В основном остальные союзники — это страны Юго-Восточной Азии, но есть и Европа, и Латинская Америка. Таким образом, мир раскололся на три лагеря: социалисты (в основном последователи отца), либералы в главе с пиндосом и мы, консерваторы, предводитель которых я и «новая» страна. Логичное деление, однако, не припомню, когда страны разделяли друг друга так явно. Сажусь на своё место. Собрание скоро начнётся. Гляжу на соседнее кресло, ожидая, когда он придёт. Слышу, как дверь снова отворяется. Вход позади меня, так что я не вижу вошедшего. Но по испуганным и напряжённым лицам становится понятно, кто нагрянул. Не первый раз приходит новая держава, но почему-то они до сих пор так реагируют. Боятся, но высказать нам не смеют: всё произошло законно, как и в тот раз. Слышу стук каблуков, приближающихся ко мне. Сверхдержава проводит холодными пальцами по спине. Ухмыляюсь. Встаю, поворачиваясь к нему.       Приходится поднять подбородок, чтобы посмотреть на партнёра. Я, конечно, подрос, но разница в росте лишь увеличилась. Нечасто увидишь страну под два метра. Но сейчас я жму руку как раз такой. Третий Рейх заключает меня в объятия, осторожные, чтобы не испортить нам репутацию. Мы же консерваторы, а пару сотен лет назад такое поведение считалось нормой. Прикрываю глаза от нежных прикосновений. Двенадцать месяцев прошло с того дня, как мы заключили союз. Сказать, что с Рейхом сотрудничать нелегко, — ничего не сказать. До сих пор возникают какие-нибудь казусы, ведь у немца характер — тот ещё фрукт. Когда-нибудь расскажу поподробнее. Но я всё равно не жалею о своём решении. Мы помогаем друг другу в вопросах экономических, не даём обиду в политических и полностью удовлетворяем в сексуальных. Участвуем в каждой встрече наших представителей и общаемся вдвоём, пока те разбираются. Теперь-то в своих политиках я не сомневаюсь. А если нас самих отправляют в роли дипломатов… Оформляем сделки быстрее пули и идём наслаждаться друг другом. Не только в постель, но и в музей, на концерт, виртуальный, к примеру. Конечно, нормальная пара из нас никогда бы не получилась, мы же не люди. Мы только узнаём друг друга, хоть видимся несколько раз в неделю, что прилично для действующих стран. У нас есть цель. Не знаю, сколько продлится наш союз, но нацист говорит «1000 лет». Он же «Тысячелетний Рейх».       Мы садимся за стол в соседние кресла. Смотрю на кувертную карточку, принадлежащую арийцу. На ней написано «Федеративная Республика Германской Нации».

***

      — Вот так и могли развиваться события, — нацист звонко щёлкает пальцами. Громкий звук заставляет меня зажмуриться. Он словно бьётся о стенки черепа, желая раскрошить его. Крауц просто обожает рассказывать придуманные истории. — Но ты сделал другой выбор, малыш, — Рейх встаёт со стула и, приблизившись, выходит на свет, что даёт одна-единственная старая лампочка. Остальная подвальная комната во мраке. — И мне пришлось выбрать альтернативу своего плана.       Фриц присаживается на корточки, кладёт локоть на колено, а сверху на ладонь самодовольное лицо. Перевожу взгляд на бетонный пол. Как же больно на нём сидеть! Особенно без одежды (он надевает её на меня, лишь когда это является частью игры). Руки и ноги прикреплены к стене и полу железными кандалами. Запястья и щиколотки стёрты в мясо. Я уже давно не чувствую ни кистей, ни ступней. Но больше боли приносит зад. Четвёртая по счёту анальная трещина, перешедшая на спину. Очень больно сидеть. Засохшее, наращенное множеством слоёв смеси крови и спермы покрытие не облегчает моих страданий. Даже многочисленные синяки, явно сине-фиолетовые, не идут ни в какое сравнение с растраханным задом. Разве что кожа, прожжённая свечой или раскалённым железом, может тягаться с кровоточащим и круглосуточно саднящим аналом.       Рейх убирает грязные, спутавшиеся волосы с моего лица. От его рассказов становится ещё омерзительней на душе. Не знаю почему, вспоминаю, что он говорил, что хотел бы отрезать мне все конечности, оставив одно лишь туловище. Но так было бы не интересно насиловать меня, это его и остановило. Сколько я здесь? Очень хочется пить. Последний раз он давал мне воду дня 3 назад. Вчера предложил лишь свою сперму. Когда я ел в последний раз напрочь не помню. Тогда, получается, точно больше недели. Даже двух, если не трёх. Хотя, не удивлюсь, если я в этом подвале не один год. Эх, если бы воспоминания не стирались из головы, я хотя бы выдвинул предположения. Странно, что ещё не умер. Видать, немец поддерживает мою территорию, чтобы я не откинулся. Нацист проводит рукой по коже, исписанной немецким языком. Жалко скулю, прикусив губу. Холодная ладонь опускается ниже по телу и надавливает на вырезанную ножом свастику. Разрываю горло криком. Он любит рисовать на мне, как на холсте.       — Я принёс тебе подарок, — звучит слишком подозрительно. Редко, когда это оказывается чем-то хорошим для меня! Нет, не хочу! Не показывай! Придётся посмотреть. Или фриц обещал поэкспериментировать с глазами. Содрогаюсь в ужасе. Я много повидал в этой тюрьме, но это.! Отчаянно мотаю головой из стороны в сторону. Приходится сесть на растраханный проход, чтобы отодвинуться к ледяной стене. — Смотри какой большой! Стеклянный, специально для тебя! — Рейх держит в руке гигантский фаллоимитатор. Дрожь пробивает всё моё тело, вдруг покрывшееся холодным потом. Голова фрица где-то сантиметров двадцать, а эта штука… раза в полтора длиннее… Нацист показательно засовывает сведённые пальцы в стеклянный купол с овальными выпуклостями снаружи. Свободно крутит ими.       — Нет, Рейх! Не делай этого! Нет! — он приближается ко мне. — Нет, пожалуйста! Я сделаю, всё что ты попросишь! Нет… Рейх!       — Да, малыш Russland.       — Нет!!!       Кричу до боли в глотке. Подпрыгиваю на перине, чуть не слетая с кровати, приняв сидячее положение. Не понимаю, что происходит. Теряюсь в поисках реальности. Не могу перестать кричать, повышая голос уже на невинное помещение. Темно, как ночью. Внезапно рядом что-то тоже подпрыгивает на пружинах. Резкое движение.       — Россия! — Третий Рейх тоже садится, схватив с тумбы массивный пистолет. Прижимаю к себе руки в испуге. Направляет куда-то в сторону, прицеливаясь в пустоту. Осмотревшись, находит меня. Свожу плечи вместе, словно готовлюсь скрутиться в комочек. Он приоткрывает рот. Его что-то удивило? Медленно, словно показательно, возвращает оружие на тумбочку. — Что случилось, Россия?       — Кошмар… — тихо выдаю я, всхлипнув. — Кошмар из прошлого, — резко налетаю на ганса и заключаю в крепкие объятия. Прижимаюсь головой к его широкой груди, пряча лицо. Тело подрагивает. Чувствую, что перебарщиваю с хваткой, но не могу ничего с собой поделать. Нацистская Германия прижимает меня в ответ, поглаживая по спине и макушке. Так по-отцовски…       — Расскажи мне, о чём он.       — Ты. Плен. Я. Союз не заключён, — порциями выдыхаю слова.       — Снова он? — активно киваю, что голова начинает кружиться. Третий останавливает её, прижимая к себе. — Прошло больше века, mein Geliebter. И ты до сих пор боишься этого? Почему?       — Я не знаю… Обещай мне, Рейх, — поднимаю на него глаза. Уверен, они выглядят безумными: широко открыты, зрачок почти полностью закрывает радужку. — Обещай, что никогда не сделаешь этого со мной, — партнёр знает, что мне снилось уже несколько раз. — Обещай, Рейх!       — Russische junge, ты стал более подозрительным после начала перераспределения колоний на Титане. Я претендую на слишком обширные территории этого спутника Сатурна, раз твоё подсознание выдаёт тебе такие сны? — убирает волосы с моего лица, ранее закрывавшие один глаз. — Мы сильнейшие сверхдержавы в мире за всё время его существования. В сумме наш ВВП в несколько раз превосходит цифры остальных. (С учётом аннексированных территорий, конечно.) Мне при любом раскладе не захватить тебя так просто, второй из двух. Даже если у меня это и получится, я сам буду в печальном положении. Мне это крайне невыгодно, süß.       — Рейх! — нахмуриваю брови и перехожу на крик. Обычно мы не повышаем голос друг на друга, но сейчас мне глубоко плевать на договорённости. Слышу лязг собственных треугольных клыков. Вдруг его рука резко закрывает мне рот. Он кладёт меня на лопатки, нависая сверху. Округляю глаза. В меня въедается кроваво-красный прищур.       — Ты переборщил, малыш, — немец долго пристально смотрит на меня.       — Ты тоже в своё время, — говорю, как только он убирает руку от моих губ. Его худое лицо со свастикой не изменяется. От такого сурового и жесткого выражения мне становится не по себе. Хотя по привычке начинает зудеть чуть ниже тазовых костей. Сглатываю, поджав губы. — Ладно, прости… — никакого эффекта, — папочка…       Его лицо становится доброжелательнее. Ладонь оглаживает мою макушку и скулу.       — И ты меня, — Рейх нагибается ниже. — Но папочка не может иначе, ты же знаешь…       Киваю. Притягиваю ганса к себе. Мы целуемся, в унисон думая: «Прощаю».