Альтернатива

      Внутри меня всё замирает, словно замораживается. Кто подойдёт после такого объяснения того, что после произойдёт?! А?! Да что это за унижение? Чёрт, да я ещё и завожусь от того, что меня словно в грязь втаптывают? Что за хрень! Чувствую, как трясутся плечи. (Не хочу!) Не плачу — слёзы не скатывается по щекам, но тело будто начинает биться в немой истерике. Не готов я к таким играм! Каждое собрание, да каждый день был для меня сплошным унижением. И теперь я должен терпеть поругания и извращения от того, кто обещал мне поддержку?! Больно. Но что я могу сделать? Ничего. Нацистская Германия сам сказал, что не прочь изнасиловать меня… Так это он говорил серьёзно?! Не шутил?! Как? Это, получается… Не может быть. (Может.) Это правда..? Да… Рейх был, есть и будет кровожадным гадом. Не остановится ни перед чем. Я бессилен сейчас, один в немецкой столице, в доме жестокого и беспощадного диктатора, что запросто может причинить мне боль. (Мне плохо.) С опущенным взглядом, не знаю, насколько он печально-безразличный, подползаю на четвереньках к предателю отца. Сажусь перед его ногами на пол, смотря исключительно вниз.       — Россия… — тихо произносит Третий Рейх. Можно различить разочарованные и печальные (?) нотки в его хрипловатом голосе. Но я этого не могу. Сердце полностью сосредоточено на боли, что причинили его слова. Внезапно его рука ложится на мою макушку. Пальцы расположены так, будто он хочет ударить меня головой о жёсткую спинку кровати. А после скинуть на пол и избить ногами. Несильно сжимает волосы. Чувствую напряжение в руке. Сдерживается? Мгновенно ладонь расслабляется и начинает гладить меня по голове. Рука спускается вниз и вместе со второй приподнимает за подмышки. Ариец отклоняется назад, и я падаю на него сверху. Не понимаю. Разве таким образом Рейх хотел меня отшлёпать? Повернувшись на бок, сваливает меня на кровать. Телу приятно оказаться на мягкой шелковистой поверхности. Ладонь начинает поглаживать по спине, так как я положен был на живот.       — Kleine russische, кто ж знал, что ты окажешься таким нежным? Впечатлительный, обиженный, чувствительный РФ, — от его слов становится только хуже. Горько. Глаза намокают.       — Раз я такой слабый и убогий, так откажись от меня. Выгони на улицу! — страх и боль превращаются в гнев, что я не могу контролировать. Злые слова произносятся сами. Я не думаю о последствиях. Избиение, изнасилование, рана в груди нациста… Не представляю ничего из этого. Остального мира для меня не существует. В голову вбиты слова, порождающие во мне истерику. — Забудь, всё что было сегодня между нами! Мхф..!       Нацистская Германия закрывает мне рот, достаточно сильно прижимая ладонь. Вот тут моё сердце реально пропускает удар.       — Чшш. Шумный мальчик. Я ни разу не пожалел, что выбрал тебя, — вмиг становится серьёзнее. — И никогда не изменю своего решения. Так же, как не жалею, что развязал войну. Только серчаю, что надо было действовать иначе. Также в случае с тобой. Мне следовало подготовить тебя и только после приступать к воплощению моих фантазий в жизнь. Понимаешь, я тот, кого в вашем времени именуют «садистом». На ком, как не на тебе, мне выплёскивать сексуальную составляющую, geliebt?       — Хочешь сделать из меня мазохиста? — спрашиваю с нахмуренными бровями, когда ариец убирает руку. Не знал, что крауц оперирует такими новомодными терминами. Красноглазый отрицательно кивает:       — Садомазохиста, — важно подмечает указательным пальцем. — Жесток ко всем, но на коленях предо мной — вот мой идеал, — гадко улыбается. Не знаю, что ему и ответить. Ясно одно: он поехавший. — Поэтому я и терплю твои порывы чувств, хотя меня изрядно раздражает то, что ты не такой невозмутимый, каким выставлял свою персону перед остальными странами. Хотя так я ощущаю себя полностью доминирующим… — мечтательно протягивает, словно ест эти сладкие слова. — Не хочу, чтобы ты возненавидел меня и шарахался, как от прокажённого.       А правда, нацист ни с кем бы так не возился, насколько я его знаю. Чёрт! Он же чуток по отношению ко мне, и останавливается, если то требуется. Смотрю на немца уже другими глазами. Он же хочет сделать из меня сильного союзника, почти что равного себе; а я чуть не впадаю в истерику от того, что мне пригрозили отшлёпать. Да, ну и слабака из меня сделали эти пиндосы. Не хочу оставаться таким. Я стану сильнее. Обязательно. Прижимаюсь к наци.       — Прости… — В ответ ариец коротко целует меня в лоб, говоря:       — Сейчас исправишься, — ладонь резко оказывается на пятой точке, я несильно вздрагиваю. — Больно?       — Не особо — немного щиплет после, — да, это действительно приятнее, чем ожидалось.       — Давай сюда руки, — Рейх достаёт наручники с серебристой цепью. Вижу их, но предоставлю свои запястья. Чёрные кожаные кандалы закрепляются на руках. Такие, теоретически, не натрут кожу. Рассматривая их, не замечаю, нечто прямо перед своим ртом. Фриц вставляет мне кляп, закрепляя, что мне по-любому не снять. Глаза непонимающе округляются.       — Gut. Сейчас я покажу тебе, что и боль может быть приятна. Разве я тебя когда-нибудь обманывал? — нацист оставляет меня лежать на животе, проведя рукой вдоль позвоночника, как на прощание. Он покидает кровать. Единственное, что даёт мне сведения о местонахождении, — это цокот каблуков. Не могу посмотреть, что находится позади меня. Перед глазами лежат лишь подушки и руки. (Положить их перед собой было удобнее.) Фриц что-то делает почти бесшумно, неизвестностью щекоча мне нервы. Слышу, как немец возвращается. В каком же я беспомощном положении! Лежу с кляпом и руками в наручниках, плюс ещё ошейник давит на кожу, если дышу слишком часто. Да меня словно ему принесли на блюдечке с голубой каёмочкой. Осталось только взять.       Изворачиваюсь, получается искоса посмотреть на него. Кажется, щёки сами собой краснеют. Фриц играючи постукивает концом плётки о ладонь свободной руки. В этом чёрном латексном костюме Рейх смотрится так естественно, словно тот специально создан для немца. Однако, такой вид красноречиво говорит, что предмету интереса нациста не поздоровится, в определённом смысле. А красные, горящие безумным пламенем глаза, не отрываясь, ловят, кажется, каждое моё движение, каждую эмоцию и даже мысль. Небольшую тревогу полностью закрывает собой откуда-то взявшееся возбуждение. Неужели я теперь нахожу это сексуальным? Орган неприятно впивается в кровать. Приходится приподнять заднюю часть, тем самым выпячивая её. Наци оскаливается. Интересно правильно ли он понял, почему я принял такую позу? А в общем, не важно. Тело, как и я, хочет продолжения.       — Тебе следует отвернуться, милый. Не хочу испортить тебе личико, — сладко произносит Рейх, упиваясь тем, что я добровольно лежу перед ним, абсолютно беспомощный и предоставленный ему на милость. Никак не ответив, поворачиваю голову в другую сторону. Выполнять его приказы становится немного легче. Жаль, теперь я не смогу разглядывать Нацистскую Германию в его костюме…       Вдруг на лопатки что-то опускается, мягко двигаясь к пояснице. Похоже на плотную ткань. Мягкий конец плети? Он, также нежно гладя, проходится по ягодицам. Мои плечи вздрагивают. Такие ласки слишком непривычны. Третий словно заново изучает меня при помощи этой плети, расслабляя ненавязчивыми прикосновениями. Удар достигает спины. Вдыхаю больше воздуха, чем это необходимо. Слишком неожиданно. Подрагиваю верхней частью тела при каждом новом шлепке. Не больно, но это очень специфичное ощущение. Можно ли сравнить его с дождём с аномально большими каплями? Хотелось бы сжать губы, но, увы, кляп не позволяет. Рейху что ли нравится слушать мои недовсхлипы? Интересно, он бьёт в полную силу? Нет, не думаю, точно сдерживается. Слышал, нацист раньше мог за пару ударов оставить спину пленника без кожи. Хоть у него сейчас немного другой инструмент, но всё же. Его «забота» льстит, наталкивая на мысли, что я что-то значу для фрица, что становится легче переносить шлепки.       Внезапно один приходится прямо на ягодицы. Больно! Кляп подавляет мой вскрик. Тут же следует второй удар, как вдогонку. Пытаюсь закричать. Напрасно. Извиваюсь на кровати, давая немцу знак, чтобы он прекратил. Из-за кляпа вместо просьбы получается какое-то мычание. А Нацистская Германия вообще прекратит это или нет? Согласится ли закончить свою игру только из-за того, что мне больно? В любом случае удары прекратились. По звукам, ариец положил плеть на прикроватный столик.       — Прости, süß, — даже извинение Рейх может произнести насмешливо. Он забирается на кровать, что прогибается под его весом. Его рука аккуратно, как на пробу, ложится на спину. Там, наверное, даже следов нет. Не сильно выгибаю спину из-за поглаживаний. Мягкие прикосновения утешают, хоть в глазах ещё стоят слёзы. Мне больше нравится, когда он гладит руками, а не каким-нибудь предметом. Тем временем фриц доходит до шорт, вырывая из меня полустон-полувсхлип. Что ж ему так нравится мять мою пятую точку? Рука никуда не уходит, и я медленно привыкаю к ней. После, решив, что пощипывающая боль прошла, нацист садится прямо на пятую точку. В этот раз кляп подавляет полноценный стон. И так палатка упирается в кровать, а тут и это… Третий начинает тереться своим пахом об попу, настойчивее изучая руками уже мои бока. Дыхание учащается. Вскидываю брови домиком, тихо постанывая. Готов поспорить, он себе там что-то точно воображает. Интересно, что? Ощущаю его поцелуй на шее. Красноглазый сделал также у меня в кабинете, начиная всё это. Наверное, этот жест осядет в моей памяти. Однако, стояк в шортах привлекает большее внимание. Сколько минут я мучаюсь, желая, наконец, прикоснуться к налившемуся кровью члену? Головка, упирающаяся в ткань, испачкала её, образовав мокрое пятно на стыд мне. Сдавленные стоны становятся слишком громкими, раз Рейх тянется к кляпу и снимает его с меня. Тот, как и губы, в слюне. Благодарно выдыхаю.       — Малыш хочет что-нибудь сказать? — заговорщически вопрошает немец. От такого похотливого тона мне окончательно сносит крышу, и я решаю подыграть ему:       — Папочка… У меня уже встал. Дай мне прикоснуться к себе, — из-за частого дыхания делаю большие паузы между словами.       — Ну уж нет. Потерпи, Россия. Возможно, это и не потребуется, — тянет за поводок, напоминая об ошейнике. Поднимаюсь, чтобы кожа не натёрла мне шею. Ариец сразу переворачивает меня и кладёт на спину, вновь садясь сверху. Рейх в очередной раз встал на колени передо мной, хоть и таким способом. Плотоядно рассматривает меня. В таком наряде я, скорее всего, выгляжу невинно.       — Малыш, оказывается, такой распутный, — кидает взгляд на пятнышко на шортах, разрушая мою теорию. Смущенно меняю положение головы, смотря будто в бок. Но глаза не желают прекращать рассматривать Нацистскую Германию в латексе. Он берёт цепь от наручников и заводит скованные руки за голову. Слышится щелчок. Не могу вернуть их в изначальное положение. Фриц проводит пальцами по щеке. Когда в опасной близости появляется тот самый кляп, бунтую:       — Не надо его.       — Как надо попросить меня? — изгибает бровь.       — Папочка, прошу, без него…       — Как пожелаешь, mein geliebte, — бывшая страна оставляет кляп в покое, начиная изучать мою грудь. Оттягивает подтяжки, что возвращаются обратно с лёгким шлепком. Держу рот приоткрытым, вдыхая кислород и через него. Расстёгивает рубашку. Снимает подтяжки, шорты с боксерами, но оставляет гольфы. Почему-то присутствие длинных носков делает ситуацию более извращённой. Как это работает? Устраиваюсь поудобнее для вхождения. Уже совсем не колышет, каким образом я получу разрядку. Плоть стоит колом. Я страстно жду, когда нацист возьмёт меня.       — Нет-нет, тебя буду растягивать не я.       Приходится повернуть голову. С бордовой руки крауца свисает нить с шариками. Их диаметр заметно уступает агрегату Нацистской Германии, так что я спокойно воспринимаю эту информацию. Тем более, без его острых когтей обойдётся. Красноволосый обильно поливает игрушку смазкой уже другого цвета. Всё же заботится обо мне. Однако, факт того, что единственный, кто печётся о моём состоянии, — это псих, на совести которого миллионы жизней, стрёмновато осознавать. Реально стрёмновато и необычно. Когда наци приставляет нить к проходу, расслабляю мышцы. Но резким толчком во мне оказывается сразу несколько шариков. Громкий стон. Хотя это было не очень приятно. Садист продолжает вводить их в анал. Кольцо то расширяется, то сжимается обратно, заставляя меня сходить с ума от этого ощущения. Вдруг внутри игрушка во что-то упирается. Это изгиб кишки?! В страхе округляю глаза. Рейх, заметив мою панику, поглаживает колено и бедро с внутренней стороны. Шарики кончились. Слава Богу. Только собираюсь расслабиться, но не тут то было. Национал-социалист начинает в быстром темпе то вытаскивать их на половину, то вставлять обратно. Странно, что это не наносит вреда дырочке. Крики или стоны — не могу разобрать. Единственное, что понимаю, так это то, что мечусь по кровати. Только наручники сдерживают меня. Из сумбура вытаскивает кровь, наполнившая орган до краёв. Сейчас кончу. Волна оргазма почти доходит до меня, но немец резко вытаскивает все шарики. Ха? Нет, уже почти… Немного же осталось!       — Я почти кончил. Какого хрена? — обессиленно негодую.       — Раньше меня захотел, негодник?       Посмеиваясь, ариец расстёгивает молнию на костюме в области паха и высвобождает стоящий член. Смазки даже больше, чем у меня. Пристраивается у моих бёдер. Взяв пальцами в кольцо мою плоть, забирает всю смазку. Роняю стон, но оргазм уже ушёл. Замечаю, как бывшая страна мажет в жидкости ручку от плетки? Та выглядит как то, что можно ввести в анус. Толще нити с шариками, но тоньше и короче члена. Третий грубовато вставляет её в меня. Можно было и поласковее! Хотя Рейх весь вечер только и делал, что сдерживался... Потерплю ради него, как делал это он. Сжимаю губы. Прокручивает под углом. Верчу головой в разные стороны, чуть не задыхаясь. Резко вытаскивает. Хочет использовать только природную смазку?! Напрягаюсь, когда у кольца мышц оказывается агрегат.       — Не волнуйся, от этого будет больнее, — сейчас ты так смахиваешь на маньяка, Рейх! — Я аккуратно, — пошло, но не агрессивно уверяет ариец.       Выдыхаю, откидывая голову назад, кладя на мягкие подушки, смотрю теперь вверх. Раздвигаю ноги шире, словно предлагая себя. Головка раздвигает стенки, аккуратно погружаясь в растянутый анус. Натягивает поводок, контролируя меня. Но шее не больно. Выдыхаю долгий стон, пока член медленно оказывается во мне. Какая же у немца выдержка, раз он сдерживается войти одним рывком? Прямая кишка не разрывается, хоть и разработана не так хорошо, как в прошлый раз. Не чувствую никаких повреждений, только бескрайнее удовольствие. Тону в стонах, пока Третий погружается. Шепчу, чтобы он начал двигаться, только ганс успевает дойти до конца. Немного удивлён. Хищно оскаливается. Толчки выбивают из меня стоны. Пытаюсь обхватить Рейха ногами, но не получается, они соскальзывают из-за латекса.       — Закинь их себе на плечи, — не отдаю себе отчёт, что приказываю ему. Но национал-социалист послушно выполняет.       Теряюсь в эйфории. Тело двигается взад и вперёд под дикие толчки. Чувствую всем телом инородный предмет во мне. Как одержимый, прошу быстрее, глубже и грубее, хотя ни одну из этих просьб выполнить невозможно. Хочу выплеснуть всю злость и отрицательную энергию, накопленную годами. Пусть напряжение уйдёт через секс. Волны наслаждения смывают все тревоги, мучавшие меня круглосуточно. Наконец получаю кроме санкций и нервотрёпки удовольствие. Принимаю его, даже если это то, что Третий Рейх натягивает меня. Как же долго я этого ждал. Сегодняшний день хорошо запомнится, даже если не повторится. Хотя, это вряд ли. Я хочу верить Рейху, тому, с кем делю постель.       Кончаю первым, громко зовя его по имени. Несколько толчков, и фриц произносит моё. Полностью обессиленный, теряю контакт с внешним миром. Наци ложится рядом, часто дыша. Восстановившись, отстёгивает меня от спинки кровати и снимает наручники с ошейником. На автопилоте ложусь на бок. Сознание хочет погрузиться в сон.       — Нужно вымыться, малыш.       — Не могу, — лежу, не двигаясь. Сил нет даже для разговоров. Ситуация в моей стране ещё слишком плоха, чтобы я мог хоть немного восстановиться. Чужие пальцы избавляют меня от оставшейся одежды. В меру накаченные руки поднимают и несут, предположительно, в ванную. Но этот путь я совсем не запоминаю, так как погружаюсь в дрёму на плече у красноглазого. Возвращаюсь в реальность только тогда, когда папочка кладёт меня обратно на кровать и, чмокнув в висок, накрывает одеялом. Готовлюсь полноценно заснуть, но почему-то это не получается. Через некоторое время различаю звук какого-то трения. Приподнимаюсь. Нахожу краем глаза бывшую страну, сидящего на стуле перед кроватью. Энергично мастурбирует, с довольным оскалом поедая меня глазами. Обхватив ладонью член в кольцо, водит вверх-вниз. Поднимаю бровь в вопросе.       — Возбудился, пока вымывал сперму из твоего обмякшего тела, — беззаботно-весело докладывает национал-социалист. О! Если убрать «наци», то получится «онал», что звучит, как «анал». Улыбаюсь от шутки своего сонного разума. Чтобы объяснить это, говорю:       — В следующий раз я хочу доминировать, — хочу вставить ему по самое не могу, чтобы немец метался по кровати, как это делал я.       — Хорошо, малыш.       Со всем произошедшим я и забыл, на каких правах чуть не попал в этот дом. Запамятовал, что фриц мог насильно вступить со мной в половую связь. Но Нацистская Германия согласился быть снизу. Может, он не такой уж бесчеловечный и жестокий? Неужели изменился после воскрешения? Нет, вряд ли. Скорее всего, он добр только по отношению ко мне, при том из-за того, что я согласился заняться с ним сексом, а не сопротивлялся.       — Если бы я не согласился тогда, в кабинете, то что бы было? — не знаю почему, но хочу узнать альтернативу плана ганса. Иначе это будет напрягать меня всю оставшуюся жизнь.       — Повторюсь, изнасилование.       — Как бы ты это сделал? — тихо спрашиваю, прячась под одеялом, что снаружи остаётся только макушка и глаза.       — Ты точно хочешь это услышать? — киваю. — Я бы заломил тебе руку, положил на пол или на стол в зависимости от обстоятельств. Связал запястья, задрал свитер с майкой, приспустил штаны и вошел бы без подготовки. Громко и нахально простонал, когда бы ты порвался и смочил мой член своей кровью. Жёстко отымел во все дырки и слизал бы слёзы. Если бы ты молил меня о пощаде или плакал, то, наверное, кончил бы заранее, не стимулируя органы.       — И как после этого выстраивать дипломатические отношения?! — голос стал ещё тише. Я представил всё это в красках, что в груди больно защемило. Глаза стали мокрыми. Не хочу. Не хочу, чтобы такое случилось! Нацист — предатель. Он ненадёжен. Ему опасно доверять. Поэтому я возвращаюсь к этому вопросу в очередной чёртов раз. Не могу до конца принять произошедшее за правду… Поразительно узнать, что могло произойти, после уже принятого решения. Тогда я даже не думал об этом — не знал, насколько нацист серьёзен. Не осознавал, в какой опасной ситуации нахожусь! Тогда от моего решения, можно сказать, зависела моя жизнь. А я даже не догадывался! Согласился. Хотел внимания и тепла. Нам обоим было приятно… А оказалось, что он мог изнасиловать меня, и не раз.       — Поверь, Россия, — возвращает в настоящее из размышлений о прошлом, не отвлекаясь от своего занятия по самоудовлетворению, — очень легко сломать личность, у которой нет никакой эмоциональной поддержки. Ты остался совсем один. Мне и недельки бы хватило, чтобы подчинить себе, — сжимаюсь в комочек. Нацистская Германия прав: я бы долго не протянул, раз сорвался прямо в кабинете после нескольких предложений. Я был и есть полностью в его власти. Вроде прошёл через это не раз за этот вечер и ночь, но, всё же, от своей беспомощности хочется взорваться эмоциями, хоть ничего и не случилось. — Наверное, тебе нелегко сейчас это слышать? Уж прости, какой есть.       — Ты меня не сломаешь… Я стану сильнее, самой сильной сверхдержавой, лучше, чем отец. И никто не будет угрожать мне, — повторяю то, что уже успел осознать. То, что необходимо наращивать мощь. Хочу вбить себе голову, как программу в компьютер. Немец пускает смешок.       — Это я стану главным на Земле. Тебе уготовано второе место недалеко от меня.       Отвожу взгляд от Третьего Рейха. Он высокомерный, спорить с ним бесполезно. Но если его мечты сбудутся, то в каком положении буду я? Вновь смотрю на ганса:       — Ты попытаешься подорвать мою экономику?       — Я помогу тебе её создать. — медленно распрямляюсь из комочка. Наконец, на душе становится спокойнее. Я ему верю. Не будет же немец разрушать то, что сотворил. Как и портить отношения между нами.       — Ты моё изнасилование представляешь?       — Как сказать. Я вспоминаю маленького тебя, когда ты ещё был РСФСР. (Но этому флагу я симпатизирую больше.) — удивленно вскидываю брови. Он, наконец, прекращает своё занятие. — Ты ещё тогда мне приглянулся. Помнишь, как мы встретились в первый раз? Зал заседаний, 1933 год. Вхожу внутрь, ожидая увидеть что угодно, кроме маленького мальчика, наблюдающего за остальными, что оказался наследником самой большой страны…       — Помню. Ты заинтересовал меня тогда. Захотелось разузнать, что же это за страна со свастикой на флаге. Я даже упросил отца поехать на олимпийские игры 1936 года вместе с каким-то его союзником. Узнал, что они проводятся у тебя.       — Тогда мы первый раз поговорили. Жаль, после того раза СССР перестал брать тебя на саммиты. Меня испугался. Ха.       — Я и забыл, что нас связывает что-то помимо этого дня, — фриц тепло улыбнулся. — Спокойно ночи.       — Сладких снов, Россия.