Смерти алый цветок

      — Что ты принес?       Ши Цинсюань вытянул и без того длинную шею, с любопытством рассматривая большой тканевый сверток, который змей поставил рядом с собой. Хотя Черная Вода частично закрывал его своим телом, было ясно, что под белой тканью пряталось тело гуциня.       Сердце наполнилось безграничной и легкой радостью, и Ши Цинсюань попытался встать, но ослабевшие ноги были явно против, и мужчина снова сполз на камень, не переставая улыбаться.       Черная Вода вздохнул.       — Сиди смирно.       Он нахмурился, вмиг оказавшись рядом, кольцами сумрачно сверкающего хвоста окружая, но не собираясь сдавливать. Змей помог заклинателю устроиться в корнях ивы, выпрямив ноги и накрыв их темным пологом шелка. После чего, помедлив еще секунду, положил перед Ши Цинсюанем гуцинь.       Ши Цинсюань ощутил легкую прохладу на коже — предвкушение воссоединения окутало тело, напоминая те же чувства, которые он ощутил, будучи ребенком. Мальчик несколько лет познавал тайну магии инструмента, изучал силу звуков, наблюдая за тем, как его старший брат умело извлекал нужные ноты, чтобы успокоить разум или всколыхнуть чувства, увеличить силу или покорить волю демона, погрузиться в чью-то душу или попасть на ту сторону… Это было так необычно, так захватывающе, волнующе и успокаивающе… Это было подобно поднявшейся волне, что после мощного удара оставляет лишь глубокое морское дыхание. Ши Цинсюань прилежно учился игре на гуцине, потому был невероятно счастлив и горд получить свой инструмент от брата, который каждый раз показывал новые техники или просто музицировал для всех. Ши Цинсюань любил такие вечера. А вот пребывавший часто в их владения глава Пэй всегда засыпал во время игры. Ши Уду только ворчал на это.       Черная Вода опустил рядом расписные мешочки цянькунь, которые юноша носил с собой, но Ши Цинсюань не обратил на них внимание. Он откинул ткань, позволяя косым лучам солнца коснуться угла молчаливого гуциня, а затем нежно скользнуть по белому деревянному боку, наполнить золотом прозрачные струны, перекликаясь со сверкающим узором листьев на кромке инструмента.       Ладони накрыли тонкие струны, не зажимая их, но и не давая волю самозабвенно вибрировать, откликаясь на движение ветра. Ши Цинсюань на какой-то миг погрузился в мягкие ощущения спокойствия, захватывающие с головой своей глубиной. В памяти возникал пространный гул мелодий, резких и высоких, поднимающихся и обрывающихся, как свист, медленных и плавных, сонно текущих, как река. Ши Цинсюань часто играл на рассвете, встречая солнце, при луне, самозабвенно перебирая струны, вспоминая войны, старых друзей или же мечтая о чем-то забытом, недоступном или таинственном.       Заклинатель открыл глаза. Взгляда коснулись нежные косы одинокой ивы.       — Удивительно, как она здесь появилась.       Черная Вода посмотрел на вытянутые листья ивы, нити гибких прутиков золотистого цвета.       — Говорят, когда Бог Земли умер, его храм, что был его домом многие века, опустел и затих. Но через маленькую трещину в сводах ветер, который все еще оставался там, принес слабое семечко. Оно было таким маленьким, что проникло в пустующий дом вместе с тонким лучом солнца, которое появлялось в храме каждый день всего на короткий миг и даже не могло достичь низа. И к тому времени, как семечко коснулось пола, свет уже давно угас, оставив лишь синий полумрак.       Где-то на поверхности, за пределами могучих камней, кипела жизнь, разливался молоком и золотом закат, стрекотали на парной жаре цикады и вились юркие ласточки, когда в храме забытого Бога клубились сумерки, вытекая из расщелины холодом, а плотная тишина рыскала по камням меж стоячих черных вод.       — Семечко ивы упало на мертвые, холодные камни. И, наверно, будь это какое-то другое дерево, оно бы так и сгнило в своей скорлупе, не явив и ростка. Но из жалкого зернышка, которое ветер унес от любого проявления жизни, ласки или чьего-либо присутствия, появился корешок. Он тщетно рыскал по граням и углам скал в надежде зацепиться за что-нибудь. И наконец нашел крохотную расщелину, где смог напитаться влагой и закрепиться. Ветви ивы такие слабые, безвольные, но их не может сломать никакой ветер, а сама она способна появиться в самом суровом месте, чтобы дать месту новую жизнь.       Пальцы коснулись струн.       Вибрация, очень тонкая, разошлась стремительно во все стороны, тревожа мелкую крошку и поверхность лазурных вод, раскачивая жухлые листья. Легкая нота выбилась из-под пальцев и заполнила все пространство пещеры. Ее эхо сохранялось, дрожало в тенях и складках породы, пока ее не заменила следующая. И еще одна, соединяясь в нежный, глухой напев. Гибкие, как прутья, ноты разливались вокруг, лаская нежно тихие воды и известняковые стены пещеры, вились, как маленькие листья, в солнечном сплетении проникающего в пещеру дня.       Музыка о мраке и забытьи, что взрастили маленькое семечко, заплели локоны этого маленького деревца в пышные косы, уронив их в пруд. Мелодия о хрупком луче солнца, который не оставил росток, а прорывался к нему сквозь саван облаков, узкую трещину в земле, разросшийся бурьян. Каждый день.       Сейчас луч солнца и коса ивы навсегда сплелись в стоячей воде пещерного озера, расставаясь лишь на ночь.       Черная Вода наблюдал за танцем пальцев на острие дрожащих струн, искусно вытягивающих простую, но нежную музыку, опоясывающую рассказанную им историю. Эхо мелодии скользило над водой, подобно стрекозам, время от времени слюдяными крыльями дразня недвижимую воду.       Ши Цинсюань перебрал еще несколько нот, убаюкивая маленькое дерево.       Отзвук еще витал в воздухе.       — Я могу… Я могу сыграть для тебя?       Черная Вода ощутил, как сердце наполнилось пламенем. Оно волновалось, лизало стенки души, но не жгло, не клеймило, не уродовало.       — Я буду рад.       Между ними растянулась тишина, но длилась она всего мгновение.       Ши Цинсюань ударил по струне. Волнообразный гул поднялся от гуциня, подхваченный осторожным потоком силы, и устремился вперед, отзываясь на частое сердцебиение Черной Воды. Он волновался, приятно и искушенно. А за закрытыми глазами заклинатель чувствовал, как полузмей смотрит на него.       Музыка захватила тело Черной Воды мягким коконом. Она шла не от самого играющего, а от души того, кому она была суждена. Заклинатель выступал лишь посредником, направляя сам поток.       Легкий перелив исходил от струн. Он был аккуратным и обрывистым, полный тонкой, неуловимой тоски и надежды. Ею полнилась грудь Черной Воды. Она была невероятно тяжелой, израненной, но очень глубокой и искренней…       Она была человеческой.       «Позволь заглянуть дальше?»       «Я позволяю.»       Ши Цинсюань тронул хрустальные струны, погружаясь в чужую душу. Искаженную, потерявшуюся и проклятую.       Ши Цинсюань открыл глаза, шагнув на ту сторону.       Босые ноги утонули в черной мрачной чешуе, покрывающей землю вокруг. Она сверкала миллионами зеркалец, таинственно и устало, разбросанная всюду. Она тихо хрустнула под ногами, будто черепки битой посуды, крошась.       Ши Цинсюань шел по ней, оглядываясь. Вокруг из черноты выплывали, длинные, похожие на костлявые пальцы, раскрытые бутоны цветов. Ликорисы.       Заклинатель уже видел их, когда погружался сюда, будучи еще на берегу озера. Тогда он общался с маленькими духами, которые говорили, что заклинатели все еще были в озере. Теперь духов не было.       Черная Вода стоял немного впереди. В своем коротком ханьфу, небрежно покрывающем плечи. Бледные руки сияли в темноте. И вместе с ними… худые, длинные ноги.       «Ты человек.»       «Ты не удивлен.»       Черная Вода развернулся к Ши Цинсюаню. По обнаженной груди скатывались прямые жесткие волосы. Его лицо казалось спокойным и сдержанным, маской статности и смирения, но янтарные глаза выдавали заточенную в них изможденность и печаль. Он был ранен, измучен чем-то, что все также продолжало сводить его разум и сердце с ума.       «Как тебя зовут?»       «Хэ Шэ.»       Ши Цинсюань вздрогнул. Что-то в груди сорвало крыло, раскрываясь, что-то покатилось маленькой бусинкой, звеня ласково и мелодично, кружа голову взволнованными чувствами. Они были сладкими и легкими, проникали вглубь, разрастаясь крупными бутонами…       Что-то горькое витало в этом имени, но Ши Цинсюань не узнавал его.       «Я помогу тебе с проклятьем.»       Нежные ноты мелодии, полной покоя, передавали их слова.       «Спасибо, Цинсюань.»