Смерти алый цветок

      Наблюдать за переливом молочного света, который постепенно сменялся на рыжий и раскаленно-красный, а затем, остывая, обращался в сизую ночь, было приятно. Ши Цинсюаню даже казалось, что в небольшой трещине горной породы он мог видеть мерцающие звезды, хотя скорее всего это просто капельки тумана, провалившегося в пещеру, играли в воздухе, пока не тонули в стоячей воде.       Днем эта часть пещеры достаточно прогревалась. Даже можно было опустить ноги в теплую зеленую воду, ведь Хэ Шэ сказал, что в ней никого нет, кроме водорослей, но пока его раны на ступнях заживали, лучше было от этого воздержаться.       Ши Цинсюаню нравилось следить и за спокойствием этого места.       Здесь царила своя гармония, ровная, неизменная и плотная, даже осыпавшаяся песчаная крошка или рябь на воде от качавшихся листьев не могла разрушить ее.       Ши Цинсюань дышал полной грудью, контролируя поток воздуха, чтобы наполнить энергией места свое тело, а потом снова прикоснуться к струнам. Его гуцинь Цинсюань, похоже, был рад вернуться в руки к своему хозяину. Музыка лилась ровнее, напев был чище и пронзительнее, давая света еще больше и дальше. Но все равно его силы не хватало, чтобы осветить источник проклятья Хэ Шэ, того, кто за всем этим стоял. Сам Хэ Шэ не отвечал на вопросы, только смотрел подолгу, приносил еду и воду, осматривал раны и говорил обо всем остальном.       Чего он не мог понять, что Хэ Шэ бы ему сказал? Во что бы не поверил?       Ши Цинсюань завершил чистую ноту, когда услышал знакомый шелест чешуи. Эхо мелодии рябью поднялось по стенам и растворилось с придыханием под самым сводом, оставив ясность в мыслях и теле.       Хэ Шэ подполз чуть ближе, мягко скользя по камням, не создавая вокруг себя ауру тревоги и угрозы, полной убийственного намерения. Его плечи были расслаблены, золото легко перетекало на дне его глаз.       — Твои раны исцеляются. Скоро они совсем исчезнут, а ты ни разу еще не покинул эту пещеру.       В голосе звучала легкая усмешка, отразившаяся на остром уголке губ ухмылкой.       Ши Цинсюань усмехнулся в ответ, его рыжие веснушки всколыхнулись на щеках.       — Хочешь… — Хэ Шэ сделал глубокий вздох: — Если ты хочешь… Я тебе кое-что покажу.       Заклинатель улыбнулся.       — Хочу.       Хэ Шэ приходил к иве каждый день, тихо, но не прячась, предупреждая о своем присутствии размеренным шелестом хвоста о камни, но начинал разговор он с каким-то чувством неловкости, сжимая руки в кулаки, и лишь со временем под смех и бесконечную болтовню Цинсюаня расслаблялся.       Хэ Шэ повел его тоннелями, заворачивая в тени и гроты, где Ши Цинсюань еще ни разу не был. Перелив водорослей сопровождал их, не позволяя утонуть во тьме, ложился бледными разводами на грани лиц и плечи, струился на стенам пещер призрачным отсветом.       Ши Цинсюань старался не отставать от Хэ Шэ, но и не идти вровень, так как постоянно намеревался наступить или споткнуться о щетинистый хвост.       Постепенно зеленоватый свет начал тускнеть, а стены выходить из сизой черноты, наполняясь чертами. Впереди оказался вход в пещеру, в которой горел золотистый свет.       Хэ Шэ заполз в нее.       Ши Цинсюань замер на входе.       Известковые потеки узорчатой резьбой украшали арочный проход, который разделял мягкое сияние впереди и гулкий сумрак за спиной.       Это была небольшая, сухая пещера, полная света от желтоватого минерала, вправленного в породу самой природой. Растекаясь слоями, он разрезал камень, то истончаясь и пропадая, то появляясь снова и расширяясь до ширины ладони. Полупрозрачный минерал поднимался на поверхность, ловил, заключая в себе, лучи солнца, а затем бросал отраженные переливы под землей. Песчаные и глиняные стены в таком свете становились бархатисто-золотыми, насыщенно-рыжими, а в тенях — практически алыми, разрывая жилы желтого камня. Лучи в нем бились от грани к грани, переливаясь и струясь. Богато и величественно.       Пол был устлан мягким мхом, от которого исходил слабый пряный запах. Он был разбросан всюду, заменяя настилы из циновки и ковры в домах аристократов.       Ши Цинсюань ступил на мох осторожно, короткий ворс защекотал стопы, вызывая у мужчины улыбку.       Здесь было уютно и тихо.       Справа у стены слоистые камни расходились в стороны, открывая в разломе суетливый, но чистый поток воды, который уже привычно переливался голубо-зеленым светом.       Около лазурной полыньи высился пологий валун, вокруг которого Хэ Шэ свернулся кольцами. Кончик его хвоста опустился в прохладную воду, слегка покачиваясь покорно внутреннему течению подземной реки.       Хэ Шэ ни о чем не говорил, позволяя Ши Цинсюаню рассмотреть свое жилище. И хотя он предварительно навел порядок в своей пещере, прежде чем позвать гостя, он все равно в какой-то степени волновался.       Он столько времени провел в этих лабиринтах один.       Ши Цинсюань с нескрываемым любопытством рассматривал испещренные золотистыми вставками минерала своды и стены грота, природные рисунки породы, в конце концов заметив бережно расставленные мечи, несколько музыкальных инструментов и другие вещи заклинателей, что сейчас лежали на дне озера. Они были расставлены аккуратно, в особом порядке, как и их владельцы, отчего Ши Цинсюань подумал, что они точно будут в порядке.       Заклинатель украдкой увидел свой веер. Белоснежный, не потерявший своего изящества, он лежал на некотором расстоянии от остальных предметов. Пальцы слегка заныли, скучая по тяжести стальных пластин и трепету белого крыла. Но Ши Цинсюань не посмел нарушить трепетный покой чужого жилища, а потому повернул голову в сторону Хэ Шэ, опустив взгляд.       — Ты можешь его забрать.       Ши Цинсюань едва не подпрыгнул на месте, услышав мягкий и глубокий голос.       — Я…       Ши Цинсюань был невероятно рад слышать эти слова. Широко улыбаясь, он поспешил в глубину пещеры, забрав свой веер. Стальные ребра, покрывавшие белый лист, не погнулись и не потеряли своих эмалевых вставок из цветов и листьев. Каркас немного потускнел, покрывшись налетом, но ему всего лишь требовался воск, чтобы вернуть свой прежний блеск.       Ши Цинсюань точным движением кисти раскрыл веер. Белый тугой шелк не порвался и не испачкался, а кости, на кончиках которых был заостренный клин, все также прочно соединяли каждый сегмент веера.       Ши Цинсюань передал своему оружию немного духовной энергии. Он сделал разворот, на мгновение поставив хвост веера на ребро ладони и тут же перехватив другой рукой край, вставая в защитную стойку. Простой уворот, который не раз помогал ему в схватках.       Ши Цинсюань убрал веер за пояс. Он снова улыбнулся, а глаза засияли как дно озеро Ли, магической красотой которого он любовался практически каждый день, будучи его пленником.       — У тебя так уютно. Могу я побыть здесь еще немного?       Хэ Шэ удивленно моргнул и неожиданно забрался за камень верхней половиной тела, откуда тихо ответил:       — Да. Можешь.       Ши Цинсюань улыбнулся, чувствуя, как Хэ Шэ смутился. Он казался холодным и жестоким, очевидно встретившись в своей жизни с таким же отношением к себе, с грубостью и ненавистью, но душа его сохранила человеческую чуткость, сдаваясь перед искренностью другого.       Ши Цинсюань правда не желал причинять Хэ Шэ вреда. Это был человек, раненый человек, проклятый человек. Он хотел ему помочь.       — Присядь.       Хэ Шэ указал на небольшой камень у водного разлома, рядом с которым устроился сам. Перед собой на край валуна он положил черный гуцинь, на котором мягкий желтоватый свет дня отбрасывал ленивые разводы.       Пальцами одной руки мужчина держал струны под контролем, в отличие от Ши Цинсюаня, который своему инструменту давал некую свободу. Другая рука крепко сжимала корпус, кончиками слегка поглаживая полированный бок с выгравированными на нем золотыми драконами. Изображения этих существ использовали довольно редко и точно не на обычных вещах, ведь именно дракон был олицетворением Императорской семьи и божественной власти. Однако, путешествуя, Ши Цинсюань часто встречался с людьми, которые ставили около своих домов деревянные таблички, с вырезанным на них драконом, обычно едва узнаваемым, в память о пропавших Императорских наследниках.       Хотя возможно, что этот гуцинь был наделен большим могуществом, был отмечен каким-нибудь богом, оттого и имел такой рисунок.       — Ты владеешь игрой на гуцине?       Хэ Шэ коротко кивнул. Ощущать присутствие другого человека все также было странно и приятно. Позабытый звук общения, перелив тонов и эмоций сплетался с их музыкой и подкреплялся взглядами.       Ши Цинсюань приблизился к камню, на котором перламутром играл голубой отсвет, но когда заглянул в лазурную воду, обомлел от страха.       В медленно текущем потоке сверкали глаза мурен. Они снова высунули из щелей свои острые головки и угрожающе раскрыли рты, покачиваясь в воде. Желтые, белые, зеленоватые, покрытые пятнами и одноцветные, рыбы болтались в камнях, как водоросли.       Ши Цинсюань подумал, что они сейчас вновь набросятся на него. Мелкие укусы, которые оставили их острые зубы и мощные челюсти, еще болезненным эхом отдавались по телу. Он неуверенно шагнул назад, положив кисть руки на веер.       Хэ Шэ понял страх заклинателя. Ему также часто доставалось от этих жадных рыб. Сильное тело или мощные заклинания были бесполезны в борьбе с муренами. Они были слишком изворотливыми и мягким, они нападали все сразу. Хотя по одной — это был довольно вкусный ужин.       Хэ Шэ качнул хвостом, опущенным в воду, заставив всех мурен испуганно нырнуть в свои щели. Глухо зазвенел песок и забренчали камешки на дне.       — Они не причинят тебе боль.       Голос Хэ Шэ, наполненный тихим хрипом и мягкостью, размеренно поднимался к своду грота, где растворялся. Ши Цинсюань перевел взгляд на черную прямую спину и широкие плечи, на которых лежала сила и уверенность. Хэ Шэ склонился над инструментом, вглядываясь в серебристые струны, но краем глаза поглядывая на своего гостя.       Ши Цинсюань успокоился и подошел к речной лунке, опустившись на камень. У его плеча змеиное тело обнимало валун, изредка тихо-тихо шурша. От чешуи веяло легкой прохладой и опасностью, но мышцы, спрятанные под кожей, сокращались с неистовой силой и скоростью, они были очень горячими. Ши Цинсюань это помнил, слабо, но помнил. Он успел узнать это, когда Хэ Шэ оплетал его хвостом, унося прочь от берега и людей, когда коконом укрывал от пастей мурен и крючков коряг, прижимая к себе.       Заклинатель поднял голову, всмотревшись в тонкие, жилистые руки, что веером раскрылись над струнами, коснувшись их самыми кончиками. Хрустальная тишина замерла перед тем, как сорваться первым отзвуком.       Дрожание струны подняло глухую ноту, пока она не растворилась между играющим и слушающим.       Давняя, ставшая обыденной и сакральной печаль — все, что скрывалось в тени звука.       Сломались пышные хвосты тростников, на которых дети ловили стрекоз. Утонули почерневшие семена лотосов в мутной воде. Пожелтела трава, по которой бегали босые, смея обнажать острые лодыжки и розовые пятки. Зарос песчаный берег, где волны лизали мягкие следы ног и омывали кривые песчаные дворцы. Выцвели золоченые комнаты, в углах которых играли в прятки. Истлели небесно-тонкие шелка, за которыми смех играл в догонялки.       Осталась пустота.       Маленький мальчик тосковал по той улыбающейся девочке. Сжимая заколку под рукавом, он выглядывал в окна, ожидая увидеть паланкин с голубыми шторами и крохотное пятнышко лица, которое постепенно приобрело бы черты и вернуло широкую улыбку.       День за днем.       Но дни у окна плотно наслаивались друг на друга, обрастая тиной, за которой терялись черты и звуки, угасал свет тех дней и замирали чувства.       Маленькая любовь между детьми мерцала в сердце, тихо и тепло, но слабела с каждыми сумерками, превращаясь в крохотную звездочку.       Одну. Другую. Третью.       Маленький мальчик думал, может быть, по ним можно было найти, кого так хотелось увидеть. Что, если эти сияющие осколки — всего лишь загадка, разгадав, которую можно было вернуть то, что так было нужно.       Мальчик в глубине души все еще грезил о звездах. Вот только их уже не было.       Бесконечные лабиринты пещер путали мысли, а кровь демона сводила с ума, разрушая, отравляя и отравляя…       День за днем.       Боль рассыпающихся костей под мышцами и вид слезающей лоскутами кожи стали привычными, чудовищно болезненными, но, пока в нем жила надежда и отблеск живых весенних глаз, он мог это вынести. Он мог стиснуть острые клыки, сдержать рев, свернуться в кольца и терпеть, терпеть.       «Ты мой лучший друг.»       Пока это не жило в нем.       «Мы еще встретимся?»       «Чтобы больше никогда не расставаться.»       Пока это угасло в нем.       Но дни в тюрьме безжалостно наслаивались друг на друга.       И светоч, который так ровно и ярко светил, оставляя в нем человечность, просто потонул в темноте. И драгоценная заколка с красной эмалью и кровавыми бусинами разлетелась в стороны.       Гуцинь охрип, издав задушенную, почти беззвучную ноту.       Хэ Шэ слегка склонился над гуцинем. Его глаза были прикрыты. Он не был острым, не был гибким. На плечи легло безутешное горе.       Надежда покинула его.       Последний звук угасшего воспоминания истлел и растворился…       …       «Мой лучший друг…»       И неожиданно снова вернулся.       Засеребрилась маленькая звездочка. Зашептало далекое воспоминание. Заискрился детский смех.       Белый гуцинь надломил тишину, подхватив музыку другого инструмента, не возвращая минувшее, но давая то, что так нужно было владельцу.       Покой.       Хэ Шэ посмотрел на юную фигурку человека и понял, в этом проклятом месте, преданный и изуродованный, он никогда не был один. Надежда и старые воспоминания о человеке были с ним все это время, а когда больше не смогли, и золотой цветок разбился, на следующий вечер в этих пещерах появился этот заклинатель.       «Ты мой лучший друг.»       Это осталось в нем.       «Я помогу тебе с проклятьем.»       Это поселилось в нем.       Хэ Шэ чуть улыбнулся, вновь опустив руки на струны.       Музыка щедро разлилась по пещере, нежась на мягком мху, испивая прохладную воду, играясь с блеском оружия и чешуйками змеиной кожи, кутаясь в рукава ханьфу и тонким эхом поднимаясь к потолку, замирая в тенях и сияя в медовых кристаллах, где плескалось топленое солнце.       Ши Цинсюань опустил ноги в воду, не боясь, что их покусают мурены. Те снова высунули головы из своих нор, внимательными глазками глядя из толщи воды. Спустя какое-то время рыбы полностью повылезали, подплыли к черному, мерцающему хвосту и узким лодыжкам, кружась и обвиваясь.       Они не нападали. Они просто самозабвенно слушали музыку и ластились…       Ши Цинсюань улыбнулся.       Музыка лилась. Нежная, печальная, заставлявшая сердце то надрываться от тоски, то исцеляться хрупким покоем.       Гуцинь Ши Цинсюаня постепенно стих, позволяя Хэ Шэ самому вести его историю с трепетно горевшим светочем в сердце. Ровно и ярко.       Ши Цинсюань слушал и слушал. Он не заметил, как привалился к чешуйчатому хвосту. Под щекой оказалась тонкая змеиная кожа, немного шершавая и прохладная, но изнутри она была теплой.       Рука заклинателя еще гладила мурену за жабрами, когда он уснул под ласку нежных нот.       Было спокойно и тепло.       И эти чувства не покинули его, когда Ши Цинсюань проснулся у корней дремлющей ивы под темным шелком ханьфу с узором золотых драконов.