Смерти алый цветок

      Судно с тихим шорохом пристало к берегу.       Хэ Шэ не двигался, уставившись на прямую спину Цинсюаня. Его змеиное вытянутое тело утопало в воде, брюхо касалось холодных донных камней, изредка их перекатывая.       Впереди растянулось рубиновое марево.       Дальний конец острова мягко растворялся в полумраке, отчего ликорис превращался в безграничное поле. В глубине подземного храма цветы не знали времени года и распускались, когда сами этого хотели.       Здесь не было естественного света, потому пучки соцветий оставались широко раскрытыми. Здесь не было жарко или излишне холодно, потому стебли не желтели и не увядали. Время будто остановилось на пороге этой пещеры, и цветы оставались вечными и прекрасными.       Ши Цинсюань поднялся с лавки и перелез через борт, ступив босыми ногами на мягкую землю. Темный мох, покрывавший остров, был прохладным и щекотал стопы. Испарявшаяся влага лениво крутилась у самых корней цветов, оседала жемчужной россыпью на иголочках мха и соцветиях, щекотала лодыжки и с тихим шелестом скатывалась, растворяясь в земле.       Ши Цинсюань вошел в круг цветов. На дне зеленых глаз поселился рубиновый отсвет.       Мягкие головки ласково терлись о его бедра и локти, они распускались на фоне его призрачно-серых одежд кровавыми ранами, алым бисером капель, струящимися дорожками скорби.       Хэ Шэ смотрел на него, на багряные блики на струящемся шелке и шифоне, на тревожные кровоподтеки. Они ему напоминали… Напоминали тех заклинателей и смертных людей, которым не повезло оказаться погребенными под толщей базальтовых стен. Напоминали тех, кому не посчастливилось погибнуть от голода и страха, пропасть здесь без имени и могилы. Напоминали тех, кто изранился в тщетной попытке найти путь, спастись от обитающих здесь существ, кто истек кровью, закрыл глаза и больше не смог их открыть.       Ши Цинсюань же смотрел вперед. Его сердце упивалось восхищением, стуча громко и часто, пальцы осторожно касались застывшего в тихой думе сада.       — Ты вырастил эти цветы?       Голос заклинателя звучал еле слышно, почти как и дыхание, но Хэ Шэ уловил его.       Он покачал головой и скользнул осторожно на самый берег острова, оставаясь частично в воде, не желая задавить проклятым хвостом эти красивые, но печальные цветы.       — Нет. Многие века эти цветы росли в заботе Повелителя Земли. Это был его сад, а это — их дом.       Бог, уединившись в пещерах, посадил семена ликориса, который впитал в себя всю его тоску, превратив в туманную красоту. Он любовался этими цветами, сидел среди них и, убаюканный их тонким запахом, дремал. Они были его единственным утешением.       Повелитель Земли умер здесь.       Может быть, эти тихие цветы тянулись прямо к своду не просто почтить его память, а желая выбраться и показать миру свою непреодолимую скорбь.       Ши Цинсюань бережно взял в ладони пышное соцветие.       — Я слышал, что в саду в Императорском Дворце после исчезновения наследников вырос ликорис. В народе говорили, что цветок скорбит вместе с людьми.       Хэ Шэ посмотрел на заклинателя с нескрываемым удивлением. Он не слышал, о чем толковали люди, тогда и сейчас его положение было слишком далеким от их слов.       Этот цветок не скорбел по нему. Но почему он появился в Императорском саду, почему зацвел именно там?       Мог ли Демон, притаившийся в Императорском дворе, быть связан с душой цветка?       Хэ Шэ, правда, казалось, что это просто растение, которое, как и ива, росли еще до его заключения здесь.       Первый раз Хэ Шэ нашел этот сад, заблудившись в плотной дымке боли, что сомкнулась над ним в один стремительный миг. Змеиный хвост, на котором пластинки еще только начинали приобретать жесткость и форму, приносил бесконечную боль. Он был мягким, неподвижным, воспаленным, безобразным. Разорванная мякоть тела срасталась с чужой сущностью, кости формировались медленно, ломая позвоночник и создавая новый.       Сначала он плыл в теплой воде, тонул из-за неподъемного, омертвелого тела и снова греб руками, кричал, когда подводные камни сбивали свежую, беззащитную шкуру, и двигался дальше. Мысли громыхали в ушах беспокойной галькой, кипели морской пеной, никак не желая утихнуть.       А потом вода выбросила его на мелководье. Сезон дождей задерживался, пруд обмелел, отступив далеко от своих нынешних границ. Обнажились, как грязные зубы чудовища, донные валуны, поросшие высохшими водорослями, между которых мелькали полустершиеся останки заблудших и утонувших животных.       В наполненных кровью глазах царило смятение, которое плавило очертания предметов и окружение, превращая его их в безобразную кашу. Потому Хэ Шэ почти не заметил, когда непослушная, гибкая вода превратилась, в жесткую болезненную землю, клином вбившуюся в его плоть.       Он поднял заплаканное лицо и между склеенных грязных локонов увидел небольшой проход в стене скал. Это был подтопленный переход из ивовой пещеры в сад.       Но тогда он возник перед Хэ Шэ впервые.       Он приполз сюда с помощью рук.       Его надрывный вой жалко растягивался по лабиринтам, когда воздушный багряный отсвет подхватил разбитый от нескончаемой боли стон и растворил в себе.       Еще раз.       И еще.       Легкие, рывком гонявшие воздух, чтобы вспышка боли не растягивалась, а была сродни мгновенному удару, постепенно наполнялись тонким сладким запахом, который успокаивал воспаленные мышцы, усмиряя их судорогу, резь, напряжение. Хэ Шэ качнулся, глядя с влажной земли на высившиеся тонкие стебли беззащитных цветов и раскрытые величественные соцветия, перед которыми расступался сам мрак.       Пурпурные листочки сочились призрачным благословением и источали сладострастное дыхание смерти.       Тогда за недели мучительного бодрствования Хэ Шэ впервые сомкнул глаза, позволяя плотному сну обхватить себя, чтобы закончить уродливое превращение в полузмея.       — Все… Все в порядке?       Ши Цинсюань обернулся к нему, смотря на серо-молочное лицо друга с легкой заботой и лаской.       Он был рядом. Этот человек.       Хэ Шэ ощутил в груди необъяснимое трепетное волнение, которое он испытал давно, когда оказался перед диковинным садом в первый раз, жалко пресмыкаясь и утопая в разраставшемся под кожей уродстве и проклятии. А маленький сад все равно принял его, позволил уронить свинцовую голову на пушистый мох, сгрести худыми пальцами соцветия, позволил заблудшей, истерзанной душе, погрузиться в тихий сон.       Ши Цинсюань сделал к Хэ Шэ шаг и взял за запястье. Сердце стучало чуть учащенно. Пальцы скрыл прохладный шелк черного рукава. Рука была еще напряжена, когда заклинатель потянул мужчину в свою сторону.       Ши Цинсюань шел вглубь островка мягко, не спуская своих ярких и чистых глаз с вязкого, янтарного взгляда. Они были похожи: как бережно ступающий по туманам рассвет и неумолимо угасающие сумерки, полные теней и неизвестности. Хэ Шэ смотрел в них с упоением, наблюдая за алым маревом, за искрящимися звонко бликами, за пересветом весны, отразившейся в цвете этих глаз.       Он помнил их всю жизнь.       Хэ Шэ никогда не забирался на этот остров. Стоял стыдливо у самого края, склонив голову, полный скорби или рабской покорности. Елозил мерзко у корней, извиваясь в бессильных приступах гнева, жарких и удушливых спазмах боли. Он тянулся к цветам, прекрасным, высоким, вечным, но не смел их коснуться, отравить, испачкать. Ему было больно и одиноко, он плакал, а они нависали над ним, роняли свою призрачную пыльцу, принося сны.       Он полз за Цинсюанем, позволяя теплым пальцам его руки опуститься чуть ниже. Стыдливо и интимно запрятанные под рукавом, подушечки коснулись худого, колючего запястья, но в конце концов прикосновение сменилось на более осторожное, тонкое и глубокое — рука Ши Цинсюаня накрыла ладонь Хэ Шэ, подушечки не сдавливали, но держали крепко и надежно.       На смену волнению пришла легкость, золотисто-белая, струящаяся, теплая, точно такая же, как тонкие, перламутровые лучи солнца, что пробивались к иве. В уголках серых губ Хэ Шэ поселилась улыбка, совершенно простая.       — Думаю, душам этих цветов будет приятно, если мы составим им компанию.       Мужчина опустился на мохнатый мох и алый ковер из примятых цветов, которые охотно подставляли свои пышные головки под человеческие тела. Хэ Шэ свернулся кольцами вокруг и прикрыл глаза, когда Цинсюань развернул полотно и достал расписанный белый гуцинь. Его струны еле слышно завибрировали, будто инструмент жил своей жизнью, но тут же замолкли, когда пальцы заклинателя обвели острый бок и нависли сверху.       Песнь заклинателя была простой, в ней не было магической силы, но она все равно разливалась ровно, приветствовала мягким прикосновением багровые ликорисы, ложилась на сочные стебли и яркие лепестки, сверкала ясно в россыпях туманных капелек, осевших на тычинки. Цветы качались, как маленькие закатные облачка.       Хэ Шэ все думал о лучезарных глазах и доброй улыбке, о теплых, тонких руках, о далеких, будто укрытых листьями кувшинок, разговорах, о потерянной мягкости и поспевавшей любви.       Ши Цинсюань перестал играть и сорвал один цветок, вдев его в свои короткие кудри.       — Хэ-сюн, как тебе? Мне идет?       Хэ Шэ приоткрыл желтый глаз, слегка наклонившись к голове юноши. Носа коснулся тонкий пряный аромат.       — Пахнет гораздо лучше, чем после мази.       Ши Цинсюань сморщил нос, весело засмеявшись.       Губы Хэ Шэ не смогли удержать собственную улыбку, отразившуюся в уголках.       — Цинсюань, ты говорил, что бывал при дворе Императора… Но ведь за пределы высоких стен могут ступить только главы орденов и их ближайшие родственники…       Хэ Шэ знал главу ордена Ши Уду. Конечно, нельзя было сказать, что они были знакомы лично, тогда он был еще довольно мал, чтобы заниматься делами кланов. Тогда он был еще ребенком.       Ши Цинсюань, казалось, немного занервничал. В его глазах поселился беспокойный, лихорадочный блеск, а шея в отворотах нежно-зеленого ханьфу напряглась. Через минуту он мягко выдохнул:       — Ши Уду — мой старший брат.       Хэ Шэ это не удивило, однако его сердце забилось часто, громко и ужасающе волнительно, не давая вспыхнувшему разуму успокоиться, а высоко поднимавшейся груди поймать достаточно воздуха.       — Но разве у него не младшая сестра?       Этот вопрос Хэ Шэ держал в груди уже какое-то время. Он был словно огромной скалой в бушующем море. Вода упрямо выламывала куски породы, алкая сломить этот торчащий болезненно и недостижимо камень, разбивающий ее пышную рябь, превращая в дикие, хрипящие волны. Наконец-то твердый камень поддался стремительному желанию и качнулся, с невероятным напряжением рассыпаясь и грузно падая в бурлящую воду, жадно накрывшую опустевшее место собой. Еще некоторое время волны беспокойно поднимались, качаясь, пока обломки падали на дно, поднимая рыжий песок и превращая прозрачную морскую гладь в рану.       Воспоминания Хэ Шэ оставались памятной раной.       — Откуда ты..?       Ши Цинсюань удивленно глянул на Хэ Шэ, но тут же покачал головой, увидев в его глазах глубокую, совершенную, почти яростную надежду.       — Была…       Ши Цинсюань вздохнул поглубже. Эта история казалась ему странной, выцветшей. И все же это была часть истории его ордена. И его собственная.       — Когда у главы ордена Поющих ветров и сверкающих волн появился второй ребенок, ему нарекли страшную судьбу. Его будет преследовать и в конце концов пожрет демон. Долгое время малыша скрывали от чужих глаз, но, когда делать этого было больше нельзя, родители забрали истинное имя и историю дитя, дав ложные, которые были призваны отвести от него проклятье.       Ши Цинсюань был еще слишком мал, чтобы помнить тот вечер, когда его родители нарекли его иным человеком. Наутро их тела нашли остывшими в собственной постели.       Ши Уду говорил об этом редко. Ведь именно ему тогда пала участь одновременно перестать быть юношей, стать главой ордена и похоронить родителей.       — Тогда не было Ши Цинсюаня. Тогда…       — …была Ши Сюли…       На одном дыхании. Зачарованно и придушенно-восторженно. С чувством, что крошечный кусочек чего-то вдруг стал большим, что незначительное возвратило свою важность, что потерянное и желанное вновь вернулось в руки. Все это накрыло их с головой.       Спустя столько лет. Столько сомнений. Столько разлуки.       Та девочка, оставшаяся лишь жалким, блеклым осколком в его памяти, чьи волосы вились волнами, чьи глаза сияли весенней росой, чьи изумрудные ленты Хэ Шэ так и не осмелился поймать, вновь стала ясным, неугасимым бликом в его груди.       Только теперь перед ним был настоящий человек. Мужчина, но было ли так это важно, в отличие от тех воспоминаний, что их связывало.       Хэ Шэ ждал. День за днем. Столько лет, лелея один звук, отдав чудовищу, пожиравшего его душу, все, кроме этих крошечных воспоминаний.       Ши Цинсюань поднял взгляд зеленых глаз на Хэ Шэ. И этого было достаточно, чтобы неподъемное, горькое оборвалось в нем и покатилось по накатанной, сбивая все волнение, трепет и восторг в кучу, разламывая его под тяжестью тяжелой волны.       Ши Цинсюань его не вспомнил.       Мог ли Хэ Шэ его винить…       Он опустил голову под удушающе-печальный взгляд заклинателя. Все, как и прежде, было на своих местах. Мир не заметил, что где-то возродилась и снова погасла надежда.       — Прости меня.       Слова выскользнули из груди тихо и печально и, не достигнув земли, растворились, будто их и не было. Эта горечь была только его, неразделенная, беспомощная. В ней не было мольбы, в ней не было сил, в ней осталась скорлупа ожидания, совершенной, тонкой веры и бесконечной, верной любви.       Хэ Шэ подполз к тихой кромке воды. Он собирался уйти, хотел переждать…       Но, прежде чем Хэ Шэ отвернулся от знакомого абриса, его рука нащупала в складках шелка плавные изгибы тонкого металла, который он лелеял в одиночестве. Он достал заколку, являя глазам сплетение искусной работы ювелира, стекольщика и кузнеца, которые своими грубыми, угольными руками создали воистину дивный цветок, что мог бы сравниться с живыми соцветиями. Бисерины рубина, которые на тонкой золотой проволоке являлись тычинками, сочно переливались, в стеклянных листьях будто мед и кровь смешались. А почти у самого цветоложе, на стебле, который был основным элементом заколки, была крошечная надпись, вызвавшая безграничную, гулкую печаль.       «Дар от господина Хэ той, что носит имя Ши Сюли, чтобы встретиться вновь…»       …И никогда не разлучаться…       Хэ Шэ обернулся и вложил заколку в ладонь Ши Цинсюаня. После чего соскользнул в воду и бесшумно уплыл. Мимолетная волна качнула ладью и стихла. Ши Цинсюань остался один, укутанный рубиновым покрывалом цветов.

***

      Щи Цинсюань сидел у кромки воды, в котором отражалось великолепие подземного сада. В нем было что-то потустороннее и эфемерное и в тоже время тягучее и постоянное. Вода отражала в воде алые головки и преумножала их, а затем мягкой волной разбивала на сияющие осколки, мягкие ленты и неровные пятна, расползавшиеся и терявшиеся в тени.       Он дышал сладким запахом, мягким на вдохе и тяжелым, густым на выдохе.       В его руке лежала изящная маленькая заколка, которую он носил с собой всегда. В этом предмете были заключены все его детские мечты и переживания, надежды и мечты. Этот предмет был ему дорог.       Ши Цинсюань думал, что обронил ее, когда на него набросились голодные мурены. Ему казалось, что прохлада золота и каменьев до того момента была рядом, тонкие детали тихо звенели в отворотах одежд. Однако, он ее потерял.       Ши Цинсюань смотрел на жаркий рубин, наполненный цветом, когда неожиданно замер.       Прохладные детские пальцы, бледные и тонкие, будто лунная чешуя, коснулись костяшек его руки, быстро, но все же осторожно поползли выше, обхватив тонкое запястье и раскрыв теплые, розовые ладони, в которые легла с отблеском пышного заката тонкая золотая шпилька с искусным стеклянным цветком. Мальчишка нервничал, пальцы были влажными, а прикосновение суетливым.       Он волновался.       Они едва успели попрощаться. Времени всегда будет не хватать, когда ты не хочешь расставаться с кем-то.       И все-таки мальчик улыбался. Сердце лихорадочно стучало, вызывая на щеках румянец, но в желтых глазах отражалась тонкая, словно рисовая бумага, радость, через которую уже проступала печаль. Ведь вскоре они расстанутся на долгие годы.       Этот мальчик и этот мужчина смотрели на Цинсюаня с болезненной, сгорающей надеждой в глазах.       Тот день остался в прошлом, но не исчез до конца.       Ши Цинсюань опустил взгляд на красный цветок, пока золото не размылось, став слюдяным, мягким, искрящимся, пока теплые слезы не наполнили его глаза.