Тихие деньки

      Юра сидел насупленный, даже бубенцы, казалось, замолчали вовсе, разделяя настроение хозяина. На щеке алел свежий след, пострадавшее ухо горело. Хотелось ругаться и снова махать руками. Исидор, сидевший рядом, сочувственно смотрел на Юру и прижимал холодную мокрую тряпку к наливающемуся синяку. Его пугало, что бок опух, но Юра уверял, что дышать не больно, так что приходилось просто ждать.       Сказать честно, он жутко испугался, когда услышал крики через два дома, ещё сильнее испугался, когда увидел, как Текля ткнула Юру скалкой в бок. Когда та же Текля, которая пекла вкусные блины и, ворча больше для порядка, кормила всех, кто об этом её попросит, замахнулась и со всей силы опустила скалку на голову Олега, Исидора по рукам и ногам сковал ужас. Он тогда даже не подумал о том, что шлем, который вечно носит Олег, не так-то легко проломить. Просто бросился наперерез, закрывая виновных от Текли.       Теперь он рассматривал повесившего голову Юру, потрёпанный подол рубахи которого приходилось держать, чтобы не намочить его влажной тряпкой, и не мог обвинять Теклю Казимировну. Юра сколько раз из-за него лез в драку. Только из-за чьих-то неосторожных, неприятных слов. А тут они с Олегом и правда навредили чужим детям. Себе, кстати, тоже, и об этом Исидор хотел бы с Юрой поговорить, но, всё-таки, больно уж непривычно было смотреть на Славу, которого неровно обкорнали нервной рукой. — Ну скажи мне, — наконец он собрался с мыслями и был готов если не читать нотации, то хоть укорить. — Ты же понимаешь, что вы правда виноваты?       Юра вскинулся и с такой силой дернулся от руки с тряпкой, которую Исидор попытался прижать к больному месту снова, что яркая рубашка треснула по шву. Удивляться прочности ткани было некогда. Вместо этого пришлось вставать и искать свою вторую парадную. Забирать из его рук ничего не хотели, поэтому Исидор, как хороший друг, попытался натянуть на Юру чистую одежду. Сделать это ему дали неохотно, но, когда он потянул за колпак и снял его с чужой лохматой головы, возражать не стали. — У тебя голова болит, — догадался Исидор, откладывая тряпку и ласково прочёсывая пальцами яркие волосы у висков. — Да, но колпак тут ни при чём! — привычно огрызнулся Юра, вспоминая их давнишний спор. В глубине души ему хотелось перемыть косточки Текле с Олегом и, может, немного поругаться для поддержания душевного спокойствия.       Но вот при мысли о том, чтобы кричать на Исидора от самого себя становилось мерзко. Он давно уже решил, что никогда не будет переносить свои злость и обиду на тех, кто не виноват, и каждый раз приходилось себя одёргивать, когда хотелось орать и драться. Прямо сейчас ему было вдвойне обидно. Оттого что Исидор насчёт Текли был прав, и оттого что из-за этой-то правоты он начинал злиться. Казалось бы, чего проще признать свою глупость и разойтись полюбовно? Но когда разъярённая почище роя пчёл, сжимающая в руке топор, Текля Казимировна, сверкая глазами, появилась на пороге дома Олега и, велев Егору ложиться спать, угрожающе надвинулась на приткнувшегося на лавку Юру, у него в голове будто зазывала в ярмарочный день заорал. И, как говорится, пошли клочки по закоулочкам…       Откровенно говоря, было стыдно смотреть в глаза Исидору, которого Олег вечером осмотрительно отправил с детьми. Юра уже уснул на лавке и был ни сном ни духом, но теперь получалось, будто он всё знал и не был против. А он даже о том, что дети Текли, вывалявшиеся в грязи почище заправских поросят к концу их «похода», подхватят какую-то гадость, не знал. И о том, заметил ли это Олег, тоже, но думалось, что заметил, раз послал вместо себя Исидора. С другой стороны, они оба так вымотались, что еле-еле дошли до Олегова дома. Так что охотнее верилось, что с детьми послали кого-то другого, потому что сами они уже могли только ползти. Юра всё ж таки не мог не подумать малодушно, что Исидор не пострадал даже когда пришёл под Теклины светлые очи, а их с Олегом она сама нашла.       На дворе стояла глухая ночь, только слышался размеренный стук топора. Дров заготовлено было, небось, года на два вперёд, но лучше пусть она так отводит душу, чем гоняется с этим же топором за ними.       Юра расстроенно сгрёб в горсти тонкую ткань рубашки и только теперь вспомнил, что Исидор рядом с ним всё так же сидит, терпеливо держа в руках вымоченную тряпку. — Убирай, не болит уже почти, — соврал он, прочитал в чужом взгляде недоверие и, пожав плечами, поднял край. И тут же получил очень болезненный, хоть и очень слабый, тычок, почти простое поглаживание, прямо в центр синяка. Вскрикнул. В расстроенном взгляде разве что написано не было «И зачем врать?», так что Юра отвернулся, одёрнув подол.       Он терпеливо ждал, пока Исидор ходил убирать тряпку, вешал фартук у двери и стряхивал грязь с сапог. Когда он их снял, шагов босых ног было почти неслышно, поэтому приходилось напряжённо внимать каждому шороху, потому что обернуться гордость не позволяла. — А где твои сёстры? — спросил так, только чтобы хоть что-нибудь спросить, потому и прозвучало фальшиво.       Исидор с другого конца избы печально смотрел на напряжённую спину и нервные пальцы, перебирающие бубенцы. Наконец, не выдержав, Юра обернулся, глянул и тут же виновато отвёл взгляд. Он чуть подвинулся на лавке, хотя места и так было достаточно, и, выполняя так и не прозвучавшую просьбу, Исидор подошёл к нему и сел рядом. Они раскрыли объятия одновременно, так что столкнулись руками. Посмеялись.       Юра потом крепко обнял, сжал, будто хотел переломить в пояснице. Исидор взял в ладони смущённое лицо, чуть дёрнул губами и поцеловал в уголок рта. — Вы оба виноваты, — негромко сказал он, не очень удобно, зато уютно устроив голову на остром плече, — Но и она не была права, когда вас била. Вам надо бы завтра друг перед другом извиниться.       Юра уже приготовился ворчать, но было тепло, и жалко было бы портить всё только из-за собственного упрямства. Хотя тяги к всепрощению он внутри себя упорно найти не мог. Будто угадав невесёлые мысли, Исидор ущипнул его за нос и рассмеялся, наблюдая растерянное выражение на ещё секунду назад нахмуренном лице.