Тихие деньки

      Исидор сидел на крылечке и печально посматривал то на принесённый недавно кем-то инструмент, то на меч. Солнце порядочно припекало, и приходилось жмуриться, но глаза всё равно слезились. Исидор уже пробовал завеситься волосами и знал, что легче не станет. Перед глазами будто разольётся золотая речка и смотреть станет только больнее. Поэтому он продолжал сидеть на ступеньках, не желая ни нарушать данного слова, ни браться за меч. Хотелось взяться за узкий гриф, сыграть что-нибудь на расстроенном, фальшивящем на каждой второй ноте, инструменте, а потом снять струны и заняться трещиной на деке. Ему рассказали (по большому секрету, конечно) что незадачливый хозяин разбил в драке уже не одну деку, а эта, вот, только треснула. Значит, прочна, и лучше починить, чем от такой отказываться. Тем интереснее было Исидору, и тем печальнее, потому что он почти точно мог сказать, что второго такой силы удара дека точно не выдержит и разлетится в щепки. А хороший инструмент всегда жаль, даже если он вовсе чужой.       Из печали Исидора вырвал громкий дружный смех и быстрые шумные шаги в избе. Понимая, что идущие вряд ли остановятся и спокойно откроют дверь, скорее они откроют её пинком, а сама дверь, в свою очередь, пнёт его самого, Исидор подскочил со ступенек. Как оказалось, вовремя. Марфа почти упала на землю, но удержалась. На её лице был написан почти фанатичный восторг, и Исидору стало страшно. Он думал тихонечко посидеть на крылечке, а потом пойти выполнять обещанное, потому что он, всё-таки, хороший друг, но теперь все его желания слились в одно большое, яркое, которое было буквально написано у него на лбу. Что неудивительно, на лице Софьюшки, которая на крыльцо выходила как на эшафот, было написано ровно то же. Марфа тем временем уже спрыгнула с крыльца и приготовилась что-то говорить.       Честно говоря, он не мог обвинять сестру в жестокости. Она уже давно вышла из того возраста, когда её шутки могли сильно навредить окружающим. Кроме того, под неусыпным надзором Ириды пыл Марфы заметно подзатихал, и в ход шли безобидные идеи или нож. Мастерству её и правда можно было завидовать. Исидору всё казалось, что рано или поздно она вырежет дудку из кости, но ей покорно и безропотно подчинялось только дерево. Из-за этого крыльцо дома оказывалось периодически усыпано костями. А уж чьими — всё равно. Прохожие не интересовались, просто шарахались. Марфе в такие моменты было особенно весело. Всем остальным весело не было, но Исидор не мог не признать, что Софьюшка, собирающая разбросанные кости в корзиночку, — зрелище довольно жуткое. — …речка, — наконец обратил на себя внимание голос сестры. Видимо, задумавшись Исидор пропустил половину её слов. Оставалось только вопросительно смотреть. Марфа терпеливо чего-то ждала. — Ну неужели ты не хочешь с нами?! — наконец воскликнула она, всплеснув руками. — Там же так хорошо!       У Марфы была премерзейшая привычка — она никогда не смотрела на того с кем говорила, если на неё смотрели в ответ. Разговаривая, она никогда не позволяла кому-то поймать свой взгляд, и это нередко не играло ей на руку. Казалось, что она то ли хочет соврать, то ли чего-то боится. На самом же деле в её крупных миндалевидных глазах можно было прочитать все её эмоции: даже если всё лицо в целом выражало радостное возбуждение, сложно было не заметить плавающую в глубине зрачков прохладную расчётливость. На Исидора, как и на сестёр, она старалась смотреть прямо. Они так хорошо друг друга знали, что это на самом деле не нужно было, но таким жестом она будто бы пыталась уверить в честности своих намерений. Верилось с трудом.       В этот раз Исидор по-совиному наклонил голову, так безмолвно выражая неодобрение и недоверие. Софьюшка же поймала его взгляд и кивнула. Теперь точно пришлось бы идти, даже если бы Ирида не присоединилась к расхваливанию речки. Исидор вообще-то врать был не приучен, но снимая фартук и занося его в дом он уже в красках представлял себе как отговаривается тем, что «был с сёстрами». Говорить «помогал» точно нельзя, но нельзя и мешать кому-то додумывать.       Через пару минут, когда ему всучили корзину с платьем для стирки, стало понятно, что не такое страшное выйдет и враньё. На речку шли не только искупаться, но и отмыть от пыли всю дорожную одежду. Как и в прошлом году Марфа клятвенно обещала, что поедет на следующую ярмарку в простом платье, но после пяти повторений ей уже никто не верил. Так или иначе, путь оставался неблизким, зато всем уже было весело и привольно. Конечно, они могли бы сходить и к Быстрице, до неё было куда как удобнее и быстрее идти. Но она была скорее ручейком, которому когда-то в шутку дали название, и дно было илистое. Стирать в ней что-то вроде рубашки было ещё можно, но вот красивая тёмно-красная ткань праздничного платья рисковала стать только грязнее. Поэтому шли через две деревни к широкому притоку, названия которого никто в округе не знал.       На середине дороги свернули к крайнему из домов поселения на границе леса. Из-за разбитого вокруг яблоневого сада хорошо видна была только крыша. Там жила семья кузнеца: два брата и сестра. К последней и шла Софьюшка. Исидор с Иридой и Марфой остались на границе сада; первые — разглядывать белый налив, который уже начал поспевать, последняя — завидовать. За день до того, как отъезжали на ярмарку прибежал босой рыжий мальчишка и спросил «Софью, которая музыкантова дочь». Не с первого раза смогли догадаться, что искали Софьюшку. А потом отъезд пришлось ещё на день откладывать, потому что ей нужно было сходить к кузнецу.       Теперь она возвращала девушке, с которой виделись они от силы один раз на святки, небогато украшенный, но очень искусно выкованный из тонких кусочков металла, гребень. Исидор знал, что в корзинке, которую не доверялось держать даже Марфе, зайчонок, который к следующему рождеству вырастет в огромную тяжёлую тушу. На семерых еды будет, не меньше. Откуда этот маленький приятный пальцам комок взялся, Софьюшка говорить отказывалась, но сами они зайцев никогда не держали.       На дорогу она вернулась очень смущённая в пушистом цветочном венке и с потяжелевшей, а не полегчавшей корзиной. Ещё три венка весели не сгибе локтя. Говорила Софьюшка всегда мало и тихо, но сейчас, смущённая, вовсе будто проглотила язык. Втроём они, рассыпая вокруг цветы будто на Ивана Купала, вытянули, что сперва её звали отужинать и переночевать, хотя день едва подходил к половине, потом хоть отобедать, а потом всучили яблок, странного домашнего сыра и крынку молока, которое на жаре точно быстро скиснет. Марфа сгибалась от смеха и всё переспрашивала, что она на что ответила. — Они, небось, подумали что тебя в родном доме не кормят, — всё не переставала зубоскалить она, хотя и сад, и крыша домика остались уже далеко позади. Софьюшка только смотрела укоризненно.       Потом до самого протока дошли без происшествий. Солнце припекало уже очень порядочно и глаза слезились. Вода впереди переливалась почище самого начищенного серебряного блюда в княжеских палатах. До самого горизонта кроме них ни одного человека не было. Марфа бросила юбку и рубашку на прибрежных камнях и с разбега сиганула в воду. Брызги, долетевшие до оставшихся на берегу показались прохладными, но ни Исидор, ни Софьюшка с Иридой даже не думали засиживаться.       Платье осталось на берегу бесформенной грудой, венки пришлось потом тоже оставить, потому что с ними можно было не мечтать понырять всласть. На середине речки течения всё ещё никакого не было, зато у другого берега вода постоянно двигалась. Эта часть протока была почти заводью, до и после неё река была куда как уже, поэтому на середине они были будто между двух бутылочных горлышек, с одной стороны вода уже успевала успокоиться, разлившись широко, с другой подпиралась узкими камышистыми берегами в месте, которое называли «вратами в речной дол». На совершенно плоской местности, где на вёрсты окрест — ни леска, ни холмика, сплетались тысячи и тысячи мелких и крупных ручейков. Вода там была такая вкусная, что не оторваться.       Они весело плескались, гоняясь друг за другом. Потом в волосы Ириде вплели странного вида жёлтую кубышку. Она и так нечасто выглядела здоровой со своей чуть желтоватой тусклой кожей, а теперь и вовсе стала походить на утопленницу. Только счастливые лучистые глаза в паутинке мелких морщинок освещали обычно спокойное, даже холодное лицо. От привычной всем собранности тоже не осталось и следа.       Было жарко и хорошо от того, что было куда выплеснуть крики, смех и слабые подзатыльники. Вот только вода и правда была студёная и губы синели быстро. После того как Марфа начала стучать зубами пришлось вылезать. Сразу приниматься за стирку было лень, да и незачем. Сначала уговорили крынку прогревшегося, но ещё не начавшего подкисать молока и только потом развернули яркие ткани. В восемь рук стирать тяжёлые платья оказалось сподручнее и управились со всем очень быстро. Но к тому моменту как они, уставшие и довольные, разлеглись на нагретых камнях, солнце всего на две ладони не доходило до горизонта. До темноты вернуться не могли уже точно, а там… часом позже — часом раньше, не всё ли равно.       В речке за это время воды будто прибавилось и край брюк Исидора промок насквозь. Пришлось отжимать и вытряхивать, но надевать всё равно было противно, так что выражением общей воли стало плюнуть и сходить выкупаться ещё раз. Одежду и корзинки, правда, для верности отнесли подальше от берега, пристроив на тёплом плоском камне. Это несчастный камень Софьюшка обзывала такими словами, что Ирида, смеясь, попыталась закрыть Марфе с Исидором уши. А всё из-за того, что, торчащий из земли будто стол, он был незаметен уже с двух шагов, и Софьюшка чуть не расшиблась, неудачно оступившись. Счастье, что поймали её сразу же три руки и дёрнули обратно, так что на траву завалились сразу все, но шишка обещала появиться только у Марфы, на которую остальные трое и свалились.       К речке они вернулись в царапинах от осоки, но с горящими глазами и чересчур счастливыми улыбками. Софьюшка не помнила, чтобы рядом с кем-то кроме сестёр и брата на неё находило такое безусловное, глупое и детское счастье. Марфа о таком не думала, а просто наслаждалась, покуда грудь распирало и было пьяно-хорошо. Ирида с Исидором переглядывались и не могли заставить уголки губ опуститься. Говорить нужды не было. Да ни в чём нужды не было. Они остались будто вовсе одни, и ничего не могло нарушить того тихого, светлого, вечного, что висело в воздухе и что, казалось, можно взять в ладонь.       Саженях в пятидесяти нашлись ещё кубышки, и вскоре все щеголяли длинными гибкими стеблями в косах. Только Марфа свои вставила в венок, так что получился жёлтый обруч и перегородка из стеблей. Теперь они больше не плавали на перегонки, Исидор и вовсе устроился в воде у берега и почти уснул. Останавливало только то, что в нос всё время попадала вода, а топиться он совсем даже не хотел.       Солнце уже коснулось реки и прочертило по ней дорожку, когда они услышали голоса на берегу. Вещи легко было приметить, поэтому пришлось пытаться прятаться. На берегу обнаружилась компания из нескольких парней, говорящих друг с другом. Исидор уже думал высунуться и попросить не мешать другим, как вдруг один из говоривших повернулся и заметил их.       Ой, крику-то было. Сошлись на том, что перед ними четыре русалки все довольно быстро, а вот почему они не смеются и не зовут — загадка. Только испуганно убегавшим от края берега до этого и дела не было. На камнях осталась лежать забавно вырезанная кривая фигурка лошади, и её, отсмеявшись и одевшись, решили оставить на плоском камне, чтобы хозяин смог после забрать. Марфин венок, подвядший от тепла рук и постоянных прикосновений, перетянули тонкой сизой лентой, которую было жалко, но дело стоило не одной, а сотен атласных отрезов. Сразу после этого кубышки стали из плетения выпадать, и они поспешили бросить его в воду. Сперва показалось, что он утонул и ждать нечего. Венок же совершенно неожиданно спокойно вынырнул у соседних камышей и поплыл, подметая ленточным хвостом сверкающую солнечную дорожку на воде.       Это такое маленькое, незначительное, но всё-таки чудо легло на этот жаркий день как правильно подобранный лак на деку. Голова чуть закружилась и стало хорошо и остро-пьяно. Пожалуй, если бы они в тот момент утопли, право слово, вышли бы самые счастливые русалки.