Тихие деньки

— Твоего брата и в город бы взяли! — кричала мать, размахивая полотенцем и гневно сверкая глазами. Ей было будто всё равно, что правда, а что ложь. Она просто знала то, что истинно, и каждый должен был это услышать.       Вот только он не слышал. Он не слышал ничего уже с самого утра, когда поп сказал, что такому и язык вырвать мало было бы, не то что высечь. И что если в семье один такой, то и другие, небось, ему под стать. Он уже умел читать, и теперь совсем не понимал, почему же родители так злятся. Брат же, с красивыми холёными руками и говорил пока с запинками, всё время путаясь в словах. На работу его никто не гнал, про страсти и послушание не говорил, да он и сам ни к чему интереса не проявлял. Сидел играл с камушками целыми днями.       Он сам был уже достаточно взрослый. Три года минуло с того, как отец стал брать его в поле. Он знал, что брат его на самом деле был блаженный, и потому не злился, когда побои приходились только на его долю. По его слишком длинной спине дважды по одному месту попасть было сложно, что же, хоть какой-то от неё прок. В деревне смеялись над ним всё время, но потихоньку, чтобы родители не видели. От того и изобретали всё время новые развлечения, но родители бы выдрали их крепко за уши, коли узнали.       Шутка ли, семнадцать ртов в семье и всего трое работников, потешаться-то точно не над чем. Старшая сестра вот из-за этого мужа себе теперь не найдёт никогда. Так в деревне уже все говорили. Она была красивой, статной, но в десять лет уже работала наравне с отцом. Теперь ей шёл семнадцатый год и старые подружки сторонились. Оттого ли, что тяжёлая работа не оставляла отпечатка на её теле, а их собственные уже покорёжили роды, оттого ли, что про детей она мало знала, он и сам не знал. Но все знали, что сестра его — бобылиха и поделать с этим ничего нельзя.       Мать вообще-то и била только его да старшую сестру. Брата и двенадцать сестёр, трое из которых за всю жизнь ни слова не сказали, она не трогала. Каждый праздничный день поп, вознося молитвы, отдельно благодарил мать за то, что она забрала несчастья у других женщин их деревни. В такие дни доставалось особенно сильно.       А потом сестра стала убирать косу под платок и ездить в город. Никто не знал, но ему она сказала, что сын кузнеца, с которым их поп обвенчал, убил кого-то и ограбил, и за то его четвертовали. Он тогда очень боялся, что все опять заговорят про их семью и порчи, которые его мать, вроде бы, умела забирать. Сестру бы тогда и в деревню не пустили, но обошлось. Никто окромя попа не знал об уговоре, а без того и дела нет никому. Только из города сестра раз привезла книгу и научила его читать. Он сам потом писать выучился и даже один раз написал для проезжающего боярина письмо за монетку.       Так на два года всё стихло. Когда их старый поп умер все уже давно судачили, что ему недолго осталось. Но потом всё равно на долгий месяц их семьи сторониться стали. Отец каждый вечер сидел в углу и не шевелился часами. Матери было всё равно и поколачивала она и его тоже.       Наконец из города прислали нового попа, потому что их дьячок по старости уже читать не мог. Этот новый человек ни обычаев не ведал, ни мать не благодарил. Зато он стал выбирать по два мальчика и учить их грамоте. Те, кто упрямился, отлучались от учения, но один даже в город уехал и стал писарем. Родители его страсть как рады были. А он всё не понимал, в чём же радость, если есть они теперь меньше стали и гроши от продажи хлеба все сыну посылались. Сестра сказала, что он в городе неправедную жизнь ведёт, и бабы её побили, а мать только приговаривала «Не жалейте, не жалейте!» и не позволяла отцу подойти. В тот год урожая вышло вдвое меньше, а сестра осталась хромой.       Тогда же он в первый раз поехал с ней в город. Она не отпускала его руки и купила на базаре пряник. Тогда же он впервые попробовал сахар. На базаре были медведи и люди, которые вечно смеялись. Они будто вовсе печали не знали, пели частушки и колотили друг друга палками на потеху публике. Это последнее ему не понравилось, но его втянули в круг и заставили тоже прыгать и кланяться. На губах сама собой расцвела улыбка, когда народ вокруг начал притоптывать и хлопать. Он уже по своей воле кружился со скоморохами и казалось, что каждый из них любит его.       Сестра его больно после поколотила и привела в дом, где он писал весь день слова, которые не видел ни разу раньше. Уехали они с мукой и даже половиной свиньи и ту зиму пережили. А потом он сам уже стал ходить в город и каждый раз останавливался подле скоморошьего шатра. И каждый раз возвращался будто бы на пару пальцев выше. Скоро он стал биться о притолоку каждый раз. К концу следующего года его же старые друзья по играм стали загонять его к лесу, будто медведя на той первой ярмарке, и били крепко. Мать только велела не ныть и почти перестала говорить с ним. Случайно так вышло, что к новому попу его письмо попало. Он не знал тогда, наверное, чьё оно, потому его и позвал.       А потом только кричал, проклинал его и указывал всем собравшимся на него и на сестру, стоявшую, неловко выставив вперёд больную ногу. Вокруг неё толпились их сёстры и первым же камнем зашибло одну. Домой они принесли троих, которых поп поносил и говорил, что тот, кто нем, богом отмечен. Значит он не должен был в своей жизни слова произносить, ибо сказать мог лишь скверное. Так пошто такие нужны?       Брат ночью умер, потому что матери ослушался и потому что действительно был глуп. Но мать сказала, что они с сестрой его убили. Его, да и всех остальных. Ей не было дела до того, что соседский мальчишка его отцовской косой зарезал. И что поп на следующий день взял того за это в ученики. Он только потом, после многих бессонных ночей понял, что костерила мать его и сестру только не от того, что не знала про мальчишку и косу, а за то, что оба они были длинные и тонкие, унизительно похожие на красивого отца переростки.       Он тем утром смотрел на сестру, трогал её руки, а когда вечером вернулся — весь пол в крови и коса в той руке. Взял книгу, которую она ему в первый свой приезд принесла. В тот день ярмарка в их городе менялась, он помог её свернуть и ушёл с ними.       Потом отца лишь раз видел, сильно после, на другой уже ярмарке слышал, как он рассказывает, отсыпая покупающему положенную меру муки, о своей жене и о детях и о боге, который всех их в свои хоромы забрал. Но не сберёг почему-то. Что мать тогда убрала всех, и живых и тела, в сарай, потом посадила сестёр в мешки и выкинула в реку, как котят, и тело сестрино, и брата — всех туда. А потом и сама бросилась. И в тот же год засуха и детей помёрло много. Тогда и священника нового туда же сбросили, а приезжим сказали, мол, утопился. И говорил, что он тогда так же на ярмарке торговал, но врал точно. Он сам уже не помнил где был отец тогда, да ему и всё равно было.       Когда смотрел на этого постаревшего человека, казалось, будто не изменился совсем. Но в глазах, там, где даже у него ещё что-то горело, было пусто, как в заброшенной избе. И страшно оттого. Он в тот раз маску так и не снял, не поздоровался и благословения не попросил. Какое благословение от одного тела, коли души уж нет.       Казаться правда стало, что кожа у него не на теле, а на одежде. И раздеться будет так же больно, как кожу наголо содрать. И правда, всё приросло уже.       Но так казалось недолго.