Тихие деньки

      Юра сидел весь красный и был готов вот-вот начать кричать и ругаться. Вообще-то, красным он был не столько от злости, сколько от тёплого летнего солнышка. Текля, которая глумливо предложила налить сметаны в лохань и положить туда Юру, называла его теперь божьей коровкой. Хотя веснушки были вовсе не чёрные. С другой стороны, его обсыпало так густо, что было смешно и больно смотреть. Он был весь как яйцо мелкой дикой птички — в крапинку. Но сидящая напротив него Шура покатывалась со смеху вовсе не от этого.        — Повтори-повтори, — всё не могла успокоиться она, даже платок сбился, — Я хочу каждое слово запомнить!        — Да прекрати ты! — уже по-настоящему злобно взвился Юра, — Сколько можно издеваться? Раз такая умная, так сама что-нибудь посоветуй.              Вместо того, чтобы раздавать советы, Шура стала только громче смеяться. Ну, что же, проблема была и правда потешная. Подумать только, Юрий Аннович, княжеский сын, не может признаться в своих пламенных чувствах. По-другому Шура про себя это и не называла, вслух, конечно, приходилось держаться, но всё равно было очень смешно. Если уж говорить начистоту, она, как, наверное, все вокруг, пребывала в полнейшей уверенности, что всё уже. Осталось только сходить обвенчаться, чтобы точно анафеме предали, а остальное всё и так уже есть.              Как оказалось, нет. Сначала она не поверила. Нет, ну, а кто бы поверил? Когда по стогам влюблённые под ручку прячутся, они тоже никому ни в чём не признаются. Что уж поделать. Потом она за час до рассвета тихонечко вломилась в чужую избу. Марфа, сидевшая под лучинкой с очередной костью, почти заколола её, но потом разулыбалась, угостила молоком, но разбудить не позволила. Нечё, дескать, людей дёргать, вставать всё равно скоро, пусть доспят своё время.              Шура, хотя у неё чесались и язык и руки, послушно села на скамеечку. Ей отдали чурочку, которую топором оказалось очень даже удобно обтёсывать. Вообще, с Марфой им было легко договориться. Долго разговаривать было не о чем, а вот когда поработать вместе — это всегда большая радость, найти того, кто так же думает. Но ночью говорилось всегда охотнее, чем днём.              Через четверть часа, когда все уже начали по чуть-чуть ворочаться, просыпаясь, и будить точно было бы не по-людски, уже Шуре пришлось хватать Марфу за руки и шипеть, чтобы дала доспать. И что вообще она зря об этом рассказала, чужие тайны выдавать стыдно. Та вмиг посерьёзнела и принялась уверять, что нечего её опасаться, она сама ничего говорить не станет. Но Марфа не была бы собой, если бы удержалась от укола. И остаток времени Шура сидела, сокрушаясь о своём чересчур длинном языке.              Потом изба постепенно зашевелилась и она с удивлением смотрела, насколько иначе ведут свой быт люди, которых, казалось, она знала очень хорошо. Как в небольшой комнатке, освещённой только узким лучиком, пробивающимся через закрытое искусным кружевом окно, да лучинкой, шесть человек делают каждый своё дело: накрывают на стол и выходят к кадке с водой. И всё это, ни разу друг с другом не столкнувшись и никому не помешав. Смотреть было очень приятно, как на работу хорошей мельницы.              Наконец все поели, не забыв попытаться закормить нечаянного ночного гостя до смерти. Даже ремесленникам нужно было заниматься работами в поле, так что говорить пришлось уже в дороге. Подбородок Софюшка ей то и дело придерживала, чтобы рот не вытягивался в беспомощное «о».              Хотелось смеяться и плакать. Право слово, в скоморошество нужно отправить кого-то, кто умеет хорошо истории рассказывать и пересказать ему. Юрину жизнь можно было представить как одно огромное ярморочное представление. И хотя она сама не бывала в монастырских библиотеках, но что-то о греческих трагикомических пьесах за время работы со скоморохами узнала.              Теперь она слушала об очередной безуспешной попытке не то привлечь внимание, которое и так обращали, не то просто заставить себя покрепче любить. Ей было странно, что Юра, который не боялся в лицо церковникам непристойности кричать, робел и сдувался, когда дело доходило до простых вещей. С другой стороны наивность Исидора тоже была очень и очень забавна.              Складывалось ощущение, что одному нужно слово, а второй всё уже давно для себя понял и в словах не нуждается. И это при том, что Юра весь горел, когда приходилось о подобном говорить, а Исидор периодически мог прилюдно сказать такое, что у Никона бы лицо посерело. Хотелось надеяться, что после этого Никона бы и в гроб сложили, но он всё как-то не слышал.              Ещё Шура всё не могла понять, почему Юра ей это рассказал. Почему он вообще кому-то решил рассказать, было ещё большей загадкой, и на это оставалось только глубокомысленно мычать, что чьи-то там пути неисповедимы. Но больше всего хотелось просто натянуть на Юру колпак и макнуть его головой в кадку. Может, что-то там бы и вымылось из его дурной головы.              Вместо этого Шура, отсмеявшись, серьёзно посмотрела на то, как он по привычке пытался поймать в пальцы крайние бубенцы колпака, которого на голове не было, и елейным голосом протянула:        — Ты дурак, Юр, — на неё с укором уставились глаза, выглядящие только ещё двумя слишком большими веснушками на пятнистом лице, — Ты просто скажи, как есть, и всё.              Ей показалось на секунду, что будут спорить. Но Юра только ярче вспыхнул, разобрав под словами бесхитростную насмешку. Попытался схватить со стола колпак, но Шура быстрее оказалась. Он от этого ещё обозлился, зато быстро вымелся: только пятки сверкали. Шура с трудом подавила издевательское желание высунуться в окошко и помахать платочком вслед.