Тихие деньки

      Когда они увиделись в первый раз, ещё очень, очень давно, она сразу подумала, что вряд ли им удастся стать добрыми друзьями. Человек попросту не должен быть таким шумным. До тех пор, пока Юра не поселился неподалёку, она считала, что человека громче Шуры попросту нет. Зато раздававшийся постоянно звон бубенцов помог ей снова увериться, что нет предела странностям.              Она плохо знала Олега, хоть и видела мельком его жену. Только когда появился отряд, и в него не поспешил вступать всякий сильный и здоровый человек, она стала приглядываться внимательнее. В целом, человек он был, наверное, неплохой. Сообразительностью не отличался, уж что поделать, но любил своего сына и старался позаботиться о нём, будто извиняясь за время, которое тому пришлось провести совсем одному.              Вообще, она мало смотрела на людей вокруг. Чужие дворы с чужими детьми, как и чужие сплетни, может и были занимательны, но точно не для неё. Даже странно было, как Исидор с таким же отношением умудрялся всегда обо всём знать. С другой стороны он был слишком щедр на труд. Ценил свою работу, но всегда был готов поделиться ею, сделать что-то просто так. Она нежно любила его, но не могла не признать, что временами он бывал наивен.              От таких мыслей всегда становилось совестно. Всё-таки и правда не во всех поступках есть скрытое значение, не всякое слово значит что-то, кроме того, что сказано. Хотя иногда думалось, что он просто так шутит над всеми. Она знала, что это не было правдой.              Зато из-за всех этих странностей так и не шептались за спинами спивающегося Олега или Текли Казимировны, которая по мужу-то наверняка скучала, но прилюдно лить слёзы и драть волосы не собиралась. Оттого и странный на первый взгляд Юра легко прижился. Дочка кузнеца, жившая на краю соседней деревни рассказывала, как там с похожими людьми расправлялись. Уж чего-чего, а весёлого было мало.              И вправду, как-то уж больно избирательны были осуждающие.              Но думать о таком — себе же вредить, так что она и не думала. Собирание косточек, разбросанных по крыльцу, ближним кустам и дорожке грозило стать новой привычкой. Марфа со злости, бывало, закидывала их довольно далеко. И не хотелось, чтобы потом хрустело под ногами.              День уже делал свои последние тягостные вздохи и затухал. Горизонт был совсем безоблачный, и видно было, как загорались первые мелкие звёздочки. От вечерней прохлады мёрзли пальцы на ногах и на руках, и от этого тело поминутно прошивала пугающая, но сладкая судорога. Наконец, косточки были собраны и высыпаны в лохань к свиной каше. Она устроилась у задней стенки, где, прижавшись ухом, можно было услышать рёв печки. В тот день он был удивительно мелодичным и напоминал восточную песню, а может в доме кто-то просто играл. Небо медленно темнело, и в ту предпоследнюю секунду, когда отблеск солнца ещё лежит на небе, она зажмурила глаза с тем, чтобы открыть их уже в кромешной темноте ночи.              Её ласково тронули за руку, неловко и осторожно погладили пальцы. Софьюшка открыла глаза. Церковное имя своё она слышала едва ли раза три за всю жизнь, а сокращение готова была терпеть, но не использовать. Но Шура всё равно звала Софой, и злиться не выходило. Было уже очень темно, и глаза не привыкли, так что разглядывать поначалу пришлось только лезвие топора, на котором играл мягкий лунный свет. Корзинку составили на землю: скамеечка была узкая, и так пришлось притереться плечами.              Но не то, чтобы хоть кто-то был против. Шура, глаза которой в темноте стали как у кота — совсем-совсем тёмные, радужки не видно, — смущённо улыбалась. Выглядела она до странного счастливо. Топор за поясом, следы жаркого солнца на тыльной стороне ладоней и лице, зажатый в опущенной руке пучок чего-то пахучего, главное — само лицо: хорошо знакомое, но неуловимо изменённое улыбкой.              Покос уже кончался, раньше, чем все ждали, но работы было ещё очень много, а на краю неба который день маячили тяжёлые тучи. Они и радовали, потому что урожаю засыхать не следовало и пугали, потому что сырое сено сгнивает так быстро, что просушить его можно уже не мечтать.              До зубовного скрежета захотелось выставить за плетень, велеть пойти спать. Летние ночи такие короткие, что едва ли в треть зимних будут, а завтра снова на покос. Свой хлеб они вшестером быстро убирали всегда, а горчицу, которая и шла на продажу и которой было вдесятеро больше, Марфа с Иридой убирали как-то очень хитро. В четыре руки, но так, что за полдня десятина выходила.              Она вспомнила, как обижалась, что на сестёр, что на Шуру. Позвать её помогать никто из них даже не думал. Первые ещё ладно, положим, она бы мешала только, да и в огороде она куда полезнее, чем на покосе. Но вот вторая, убиравшая свой участок всегда сама, могла бы и попросить помощи, не у неё самой, так хоть у их семьи. Как будто кто бы отказал.              Вот только злиться или печалиться было едва ли разумнее, чем из гордости не просить о помощи. Софьюшка взялась за чужое исцарапанное колосьями запястье, благодарно кивнула, заметив в пучке и резеду и крапивник, и тронула губами тут же разжавшиеся пальцы. Собственный смех её пугал изредка. Слишком тихий он был, да и невесёлый вовсе.        — Тебе ещё половину убирать, — с укором заговорила она, безрадостно рассматривая натёртые ладони, — К концу руки в кровь сотрёшь, хорошего мало будет.        — Ну, а лекарь нам на что, — чуть самодовольно фыркнула Шура, всё-таки морщась при виде крупных сорванных мозолей.        — Я тебе рук новых не сделаю, — бессильно выдохнула Софьюшка, перебирая красивый пучок травы, — Я ведь не лекарь на самом деле, а растереть что-то в порошок или на воде настоять — дело нехитрое.              Была у неё одна давняя проблема. Она пряталась под горой ежедневных дел и на неё с удивительной проницательностью каждый раз давила Шура. Софьюшка была из всех детей самой серенькой, как мышка в соболиной семье. Каждый из них умел что-то по части инструментов, но Исидор умел лучше и больше всех. Каждый мог из дерева что-то вырезать, но Марфа была вовсе искусницей. Ирида была умна и успевала за день столько, сколько другому и за неделю не сделать. Софьюшка же, буквально каждый день сталкиваясь с подтверждениями своей незаменимости, всё не могла отделаться от мысли, что и в огороде каждый из них умеет хорошо работать, и в ступке листики растирать. Она так упорно не видела, что кроме неё настои и припарки никто в принципе приготовить не может хорошо. Что гордая Текля бочком-бочком, да приходит к ней всякий раз, когда нужно что-то целебное, уже не пытается сама варить, знает, что дело пустое.              Она была так погружена в идею своей серости, что Шуре оставалось только скрипеть зубами. Поди уверь в чём-то человека, который замолкает, но смотрит на тебя взглядом, полным уверенности в собственной бесполезности. Слишком хорошо понимая это, она не стала спорить. Удержалась от того, чтобы воровато оглянуться, и просто раскрыла руки.              Так бы до рассвета и просидели, обнявшись, но всё сильней холодало. Распрощались быстро, и Софьюшка ушла в дом, а Шура осталась стоять. Выглядело это наверняка очень комично. Главная «барышня» деревни, которая по силе могла дать фору почти любому, сидит под чужой дверью. Ну ровно оставленный хозяином пёс. Кто погрубее бы сразу разошёлся: каков человек, дескать, таков и характер. Баба как мужик, проще некуда и все чувства наружу. Набилась в подружки, так теперь от неё бедняжке и не отвязаться.              Но, во-первых, Шура была куда умнее, чем нередко казалась. А может и хотела казаться, ибо тише едешь, как говориться. С блаженного и брать нечего, а с умного всегда двойной спрос. А во-вторых, едва ли она хоть раз за всю жизнь к кому-то в друзья набивалась. Но это всё было пустое. Она просто не могла заставить себя отойти от тускло горящего оконца. Даром, что стекло мутное. Хорошо хоть, что рассмотреть изнутри в темноте что-то сложно.              Ей самой показалось, что простояла она совсем недолго, но за это время все уже успели улечься. Потом дверь чуть скрипнула и к гвалту ночных насекомых добавился звук тихих шагов.              Луна ярко высвечивала простые волосы, нижнюю рубаху и взволнованные глаза. Она бы никогда не сказала что-то про то, что могут узнать, и тогда хорошо никому не будет, но всё беспокойство было буквально написано на узком овальном лице. Оконце совсем погасло. Они постояли немного, ёжась от свежего ветра. Потом Софьюшка подошла и поцеловала ласково, но крепко. Щёки, покрытые лёгким румянцем, замёрзший кончик носа, сухие твёрдые губы.        — Ты бы шла домой, родная, — зашептали в ухо тихо-тихо, и голос был какой-то необычный, незнакомый совсем. И улыбаться хотелось до сведённых скул. Она бы вспомнила, сколько раз сама такое хотела сказать, да всё как-то было не досуг. Даже смешно становилось от того, как часто тихая Софа оказывалась замешана в некоих очень странных делах. Замешана, конечно, с самого краю и чуть-чуть, но всё-таки.              С другой стороны и дураку понятно, что с бесконечными ушками и глазками, которые хлопали даже в их вполне приличном местечке почти из каждой стены, положение дел было довольно рискованное. Они, чай, не Исидор, обвинивший которого в смертном грехе сразу же становился всеобщим посмешищем. Как Никон, например.              В целом, думать выходило для души вредно. Шура была готова всё отдать за то, что у неё сейчас было. Дом, верные друзья и подрагивающие плечи под пальцами. Она была почти на полголовы ниже, но обычно это было трудно заметить. Зато шея затекала быстро, и когда они отстранились, раздался оглушительный хруст. Софьюшка посмотрела осуждающе, обняла себя и пробормотала что-то. Переспрашивать было неловко, да и было, видимо, что-то неважное, так что повторять тоже смысла не было.              Было как-то преступно хорошо, как не должно быть. И от этого сердце наполнялось воровской жадностью. Хотелось схватить, утащить, никому не показывать и сидеть, как змей над златом. Вместо этого приходилось украдкой подгадывать и ходить на речку в тёплые дни. Или в красивый яблоневый сад, за которым никто давно не приглядывал.              Говорить им тоже было особенно не о чем. Наговориться можно и днём, при свете, а тёмное время было слишком ценно. Так что было особенно жалко, что приходилось подчиняться нежным, но настойчивым увещаниям, ловя последние лёгкие поцелуи. До восхода солнца можно было пару часов ещё покемарить, хотя больше всего хотелось просто не идти на работу.