Тихие деньки

По щекам разливался предательский румянец и хотелось не то что заставить Марфу замолчать, а просто броситься вон из избы и спрятаться от всего происходящего в лесу. Исидор сидел, хлопая глазами, и всё пытаясь захватить немного воздуха в сжавшиеся лёгкие, но этого будто никто и не видел. Ирида смотрела на Марфу осуждающе. На самом деле, сюрпризом вечера стало как раз то, что она к «новостям» отнеслась более чем прохладно. Матушки с отцом ещё не было, один был занят в лавке, вторая, накормив их всех ужином, вышла зачем-то к колодцу. Вполне вероятно, что пошла она на самом деле к Текле, которая последние два дня только успевала колоть сырые дрова для костра, потому что в печь огромная бадья, в которой она готовила варенье, просто не влезала. Так или иначе, они были одни и задыхающийся смех Шуры гулко отскакивал от стен. На её собственный взгляд весёлого было мало, и смотреть на Марфу как-нибудь, кроме как с осуждением, она не могла. Исидора было очень жалко, потому что он был самый мягкий. Как свежий хлеб. Сухарю всё равно: он лежит себе да только сильнее черствеет, а в свежем тесте стоит только плесени завестись – всё сгнивает. Юра его охранял, как мелкий недоношенный дворовый щенок будет всю жизнь охранять того, кто спас его из мешка. Но сам он был Исидора немногим лучше. Цинизм цинизмом, но под грубой шкуркой была слишком нежная душа. А Марфа так… Может, даже скорее всего, всё это бредни, и зря она нагнетает. Это она бы после такого стала оглядываться да бояться. Может другим и правда ничего. Мысль была настолько глупая, что чтобы понять её глупость достаточно было глянуть на сереющее с каждой секундой всё сильнее лицо Исидора. Он смотрел на сестру, и всё пытался задать главный вопрос, да не мог. Ни духу не хватало, ни воздуху. Наконец Шура, отсмеявшись и тоже заметив его состояние, с удивившей Софьюшку злобой в глазах, спросила, правда ли Марфа готова рассказать. — Да вы что, озверели совсем? — возмущённо взвилась она и, заметив обеспокоенные взгляды, направленные на неё, только сильнее рассердилась. — Да как вы вообще подумали такое? Да, конечно, так и приду. Папенька, мол, да Олег Карпович, давайте завтра за обедней в церкви встретимся, а то у нас у палача давно работы нет. Вон уже целую седьмицу скучает, бедный. И сама же вечерочком и прирежу, ибо так добрее выйдет. А если бы ещё как назвал, так я бы его там на месте и прибила бы? Так, да?! Она вся была густо-малиновая, почти слившаяся цветом с искусно скроенной короткой рубахой. Злости в ней было до самых краешков, казалось, только толкни чуть-чуть и всё за края перельётся. Ей велели не кипятиться, дали в руки плошку с горячим очень терпким мятным варевом, в которое нервничающая Софьюшка покрошила едва не треть запасов заготовленной мяты, так что нужно было обязательно не забыть собрать новой поскорее. Все как-то выдохнули, после того, как нужные слова были сказаны. Вряд ли кто из них правда верил, что Марфа может причинить брату вред нарочно, но искать Юру, который сегодня был тише обычного, а от окликнувшего его Исидора и вовсе постыдно сбежал, собирались уже все вместе, когда она невзначай обронила, что знает, наверное, куда он задевался. Шура подвинулась на лавке и сочувствующе обхватила Исидора за спину. Он как-то умудрился залезть на лавку с ногами и скататься в плотный комок, так что сложно было понять, где у него ноги, а где — голова. Исидор не стал отвечать, но всем и так было понятно, что он благодарен. Его не пугали ни слова Марфушки, ни даже угрозы, его больше пугало, что Юра так легко отрёкся от всего, стоило только пахнуть адским огнём. Софьюшка даже тряхнула головой, отгоняя глупую, абсурдную мысль. Ну не дура ли. Да, так он и убежал, только пятки сверкали. И без объяснений слышно, как кто-то лёгкий уже с час хороводы вокруг избы водит. Только вот окошко-то завешено, и не посмотреть, кто внутри, а врываться, видимо, стыдно. Исидор же — не она, и ему подобная мысль даже прийти не могла. Юра вечно был резкованый и порывистый — весь из углов и осколков, и поступки его часто были минутной прихотью или, напротив, частью плана, который никто кроме него разгадать не мог. В общем, и так было ясно, что пугает его, как и всех остальных здесь сидящих, что ничего своего не осталось. Была тайна, да какое там — даже говорить не нужно, все и так уже всё знают. Так ещё и понукают этим. Ах, если бы Марфа знала, что больше всего её поступок походил на то, как деревенские мальчишки, бывало, бросали камнями в сидящего на цепи пса. Или, напротив, тягали его за эту цепь. А зверь не глупый, видел уже, как двух таких же насмерть забили, стоило им попытаться себя защитить. Поступок был для самой Марфы невозможно мелкий, она ему даже особого значения не придавала, но в том и была общая трагедия: что для одного — безделица, то для другого — вся жизнь. Исидор, сжавшись, баюкал это понимание, как баюкают покалеченную руку, а Шура его молчаливо жалела. Софьюшку, отчасти, пугало, что Ирида с Марфой будто бы очень далеки от этого знания. Ирида была прохладная, как вешний ручей. Он всем рад, никого не прогонит, но от вод его немеют пальцы и больно смотреть на то, как солнце играет в небольших волнах. Она, без сомнения, из всех них была самой умной. И не потому что знала больше или книгу какую прочла, а как-то незаметно. В быту это было странно заметно. Как один перекидывает полотенце через плечо и рано или поздно оно сползает в мокрую траву, и пока лезешь за ним — проще уж новое из дома принести, а другой повязывает его на шею и работает себе спокойно. Но сейчас она будто растеряла весь свой ум и смотрела перед собой как-то невесело и прямо. Наконец, ворочая слова, будто тяжёлые камни, она подняла на Марфу глаза, и та тоже сдулась. Ирида просила обещание, а сама беспокойно поглядывала то на Шуру с Исидором, то на Софьюшку. И во взгляде её легко читалось всё, что она уже сотню раз говаривала и не хотела повторять. По Ириде видно было, что она костьми ляжет, но убережёт всех, кого она уже решила «взять под крыло», но что лучше бы они были осторожнее и спокойнее. И взгляд её то и дело спотыкался на Софьюшке. Марфа тоже на неё виновато зыркала, но наконец уселась и, отдёрнув занавеску, знаками позвала Юру в дом. Тот явился, встрёпанный, без колпака, с алеющими ушами и нервно сжатыми пальцами. Он не бросился в угол, где Шура буквально собой закрывала Исидора, но это ему явно многих сил стоило. Было иногда даже смешно, как они оба усердно прикидываются слепыми и глухими, и других в том же пытаются убедить. Забота, которую Исидор дарил непутёвому Юре каждый день, возвращалась тем с лихвой в такие вот моменты душевного неспокойствия. Наконец, Шура отодвинулась и пересела к Софьюшке. Юра предложил сперва ладонь, после обхватил в крепких объятиях, а после спрятал голову на чужом плече. Все отвернулись, не в силах спокойно на такое смотреть. Марфа вздрогнула и попыталась неловко извиниться. И без того было понятно, что она вовсе не со зла, вот только что от этого проку, кода даже такие слова пугают до дрожи. Оставаться в избе Софьюшка решительно не могла. У неё не осталось сил ни на слёзы, ни на увещания, её будто отжали, как бельё после сушки, да так и бросили на прибрежных камнях. Шура было дёрнулась пойти вслед, но её остановила выставленная ладонь. О, если бы они пошли вместе, Софьюшка бы точно выплакала все глаза. Да и Шура тоже, она ведь не деревянная, сама, небось, хорошо чует, как легко на чужом месте представить себя. И как замирает сердце от одной такой мысли, и как страх всё существо твоё затапливает. И это всё ещё хорошо, потому что вреда на самом деле никто не причинит, и всё это — не более чем глупости и домыслы. Софьюшка шла в поле, но её всё-таки поймали на крыльце. Обняли судорожно, едва дотянувшись губами до виска, зашептали бессвязно, но успокаивающе. Как-то глупо вышло, но вроде и неплохо, только в груди что-то болезненно поднывало. Стало чуть легче, когда напоследок след поцелуя остался посередь ладони. А под пологом тёмного звёздного неба в зарослях забивающей голову своей горечью полыни стало совсем легко.