нужно быть исидором (исидорий)
8 июля 2021 г., 18:11
Когда Юра в первый раз столкнулся с Исидором, всё было нормально. Мастер как мастер, хорошо работает и людей чует, чего дурного. А после этого у него начало постоянно двоиться, троиться или даже четвериться в глазах.
Это было первое лето, которое он проводил дома. Олег снова куда-то намылился, но в конце весны, когда нужно было отправляться, Юру почему-то охватила хандра и топать в дальние дали непонятно зачем очень сильно расхотелось.
В итоге он остался с Бом-Бомом и Тирлимом в деревеньке, где знали они двоих-троих. Сперва даже странно было, как, прожив больше двух лет в каком-то месте они могли так мало узнать обо всех. Юра ещё понятно – они с Олегом шлялись по трактам едва не всё время, но…
Они к тому моменту уже обустроили театр, всеми делами которого, как оказалось, заведовала Шура, пока остальные пытались понять, что вообще нужно делать. Шура Юре нравилась, она была беспокойная, и они пару раз почти подрались, но с ней было хорошо говорить.
Юра знал, что за плечами у неё какая-то болотная муть, а впереди – свадьба, которой она не хочет. Тем не менее, его в чужие дела не пригласили, а бочком пролезть в этот раз не вышло, так что Юра только иногда ласково гладил Шурины плечи, когда она особенно напряжённая была.
И с Шурой они говорили часто, но никогда – о живущих рядом, как выяснилось, зря. Когда Юра сказал, что он, видимо, с ума уже сходит, потому что ну не может же быть четыре одинаковых человека, она свалилась под лавку и там натурально проржала, как лошадь, даже похрюкивая, несколько минут.
У Никонора, оказывается, было четверо детей, и всё, почему-то, на одно лицо, хоть и не близнецы. И Шура их всех знала. Сестёр лучше, но тут она не распространялась, так что Юра сделал вывод, что это как-то связано с тем, что было в её странном прошлом.
Вообще-то, он собирался на этом закончить. Он даже не думал всё время высматривать светлые макушки, но пытаться поймать только один взгляд.
В общем-то, Юре нужно было выдавать княжескую награду за глупость. Как так вообще вышло, что он стал приходить уже не в лавку Никонора, а домой. И звать уже вообще другого человека. Шура снова свалилась с лавки, когда Юра рассеянно поделился с ней этой странной новостью. Сам он недоумевал.
К слову, играть на переставленных струнах было почему-то приятнее, чем раньше, хотя пальцы всё так же жгло. И засидеться в гостях было приятно, хоть Исидоровы сёстры и были странноваты. Самая младшая, кажется, вообще не разговаривала без острой на то набодности. А таковой почти никогда не было. Старшая тоже была не лучше, смотрела на всех всегда приветливо, но глаза у неё были почти матовые, как у полежавшей рыбы.
Средняя была Юре всех ближе, хотя и злила ужасно. Они с ней были как отражения в глади реки, всем похожи, но неуловимо разные. И ругались, потому что каждый видел в другом свои же худшие пороки.
Говорить по полдня это никому не мешало, но Исидор с Иридой нередко растаскивали готовых уже горло друг другу порвать Марфу и Юру, в то время как Софьюшка, «аки жертвенный агнец», становилась посередь. Выходило всегда всё хорошо и правильно, и никто никого не калечил, но осадочек оставался.
Юру вообще удивляло, насколько Исидор и его сёстры были мирными. Даже Марфа сама старалась первой никого не кусать. Говорить-то, конечно, она много чего говорила, но слова, чай, не кулак, лоб об них расшибить сложнее. В остальном они все были какие-то мягкие, то ли из-за родительской любви, которой буквально дышала каждая вещь в их быту, то ли от природы. Забота, бесконечная забота и привычно-непривычные семейные ласки выбивали из колеи.
Смотря, как уже взрослого сына или дочь целуют в лоб или походя гладят по волосам, Юра старался изо всех сил не думать, сделала бы так матушка, если бы… Князь Яков точно бы не сделал, так казалось, по крайней мере. От этого не было горько, только совсем чуть-чуть завидно. А потом уже просто странно, когда те же знаки братской любви к нему стали проявлять тоже.
Юра в первый раз едва не шарахнулся, когда Ирида наклонилась, чтобы поцеловать его в лоб на прощанье, и стал пристальнее за всеми смотреть. Шура, которая в Никоноров дом тоже нередко захаживала, принимала всё это как должное, часто обнимала кого-то, так что Юра подумал, что так, наверное, и надо.
Ну подумал он, как же. Думать это нужно голову иметь, а какая голова под колпаком? В общем, выходило странно. Вроде бы и сердце бьётся сильнее и кровь к щекам приливает, а вроде бы и всё в порядке. Только вот чужое внимание стало дороже злата, и его хотелось всё больше и больше.
Поцелуи оставались дружескими, почти родственными но вот что-то внутри ёкало. А потом он ловил Софьюшкин взгляд и его как ушатом воды окатывало. Сестра Исидора даже не осуждала, она скорее поддерживала, но если глаза Ириды были матовыми, то у Софьюшки всё было буквально аршинными буквами написано на лице. Как у ещё кое-кого.
У кое-кого, кто был слишком приветливый и Юре слишком нравился, волосы отливали на солнце чистым светом. Он сам был как солнце: белое, зимнее, в обрамлении чёрных веток деревьев или облаков. Если так подумать, то он не был особенно красив, но было что-то тёплое в длинном лице с мягким подбородком и слишком крупными чертами.
Периодически Юре просто хотелось расшибить свой глупый лоб, на котором горели следы чужих губ о ближайший столб. Что угодно, только бы перестать мучится этим дурацким чувством, когда день становится хорошим сразу, как только ты ловишь чужой взгляд. Даже когда начинает холодать и по утрам умываться на улице из кадки становится неприятно, даже тогда ему светило его собственное солнце.
К осени ничего не поменялось, только объятия стали чуточку дольше, а улыбки – шире. И младшую сестру Исидора стало не поймать в избе – то она в лесу, то в огороде, то с Шурой возится. Оказалось, что без неё они почти всё время одни, потому что Марфе скучно в доме, а Ирида то и дело уходит в монастырскую библиотеку. И Юру теперь спасала только чужая наивность, потому что не поймать на себе долгие влюблённые взгляды – это нужно постараться.
Ну или быть Исидором, что тоже в какой-то мере старание.
