Тихие деньки

      Когда-то в детстве он слушал негромкий голос ведуньи, плетущей сестре венок, и всеми силами старался не заплакать. Эта женщина, чьё лицо напоминало морщинистое яблоко, улыбаясь, рассказывала о том, как на севере убивали тех, кто должен был перед смертью искупить свои грехи болью. И как человек, у которого лёгкие и сердце наружу, медленно умирал, доживая последние минуты в страданиях. Тогда этот рассказ казался очень страшной, но всё-таки сказкой, из которой можно вынести какой-то урок, пока ловкие пальцы не вернуться к привычной работе и бабка не прогонит их взашей. Теперь же об этом думать вообще не хотелось.       Он, конечно, не мог знать, как чувствует себя умирающий, но это, кажется, не должно было быть больнее. Тот, кто приносит своё сердце на открытой ладони, на самом деле, страдает немногим больше, чем тот, кому сердце принесли. Если не врать и попытаться хоть на миг сдёрнуть с правды покров, то хотелось не ввязываться. И от этого становилось только хуже.       Как вообще можно жалеть о том, что ты кому-то помог, протянул руку в трудный момент? После такого оставалось разве что посыпать голову пеплом и правда отправиться в странствие с тем, чтобы никогда больше не вернуться и не заглядывать в чужие глаза, в которых с каждой встречей всё явственнее читалось понимание. Честное слово, лучше бы он ненавидел. Это было бы правильно, понятно и, безусловно, отвечало бы взбалмошному характеру.       Всё, что угодно, хоть ежедневные козни, только бы Юра перестал его любить.       На самом деле, невозможно же быть хорошим человеком всё время! Он сам не мог злиться, потому что ничьей вины, кроме его тут не было. Кто-то, кто бы более спокойно относился к чужим чувствам, резонно бы возразил, что даже это ложь. Никто не был виноват, просто так получилось и поделать, наверное, с этим было ничего уже нельзя. Но сердце, будучи всегда не на его стороне, предательски обливалось кровью каждый раз, когда они встречались взглядами.       Было бы очень хорошо, если бы он не догадался посмотреть в глаза. А там, оказывается, всё это время было написано совершенно каждое слово и той предательской пятёрки, после которой оставалось только прыгнуть с ближайшей горы. Потому что там было обещание, данное тем, у кого сердце горело и согревало других, того, кто наверняка был отличным другом… вот только друзьями им стать не довелось.       Глупо было пытаться солгать, улыбнуться, продолжить разговор, когда в горле стоял ком, а к глазам подступали слёзы. Шура бы, конечно, никого не сдала, но тот сам сознался. Захлёбываясь словами и, кажется, слезами, благо, было нельзя узнать точно, потому что голову поднять было сложнее, чем сдвинуть гору, он рассказал. И с того дня больше нарочно ничего не портил, но от этого сделалось только гаже.       Они поговорили так, что лучше бы этого никогда не случалось. И Юра, которому терпения и совести всегда не хватало, почему-то так и не удивился. Почему это он любит, а его не любят в ответ? Ох, стоило ему это сказать… стоило ему вообще сказать хоть что-нибудь, что могло обернуться против него, и было бы намного легче. Можно было бы, наверное, даже попрекнуть его чем-нибудь, а уж чем — нашлось бы.       Вот только Юра просто сник и сбежал так быстро, как смог. И до сведённых скул хотелось окликнуть его, чтобы хоть как-то помочь. Если бы он мог сделать хоть что-нибудь, даже дурацкое или опасное, просто что-нибудь, чтобы в чужих глазах перестала плескаться боль… что угодно, только бы прекратить эту бесконечную пытку.       Было бы проще, будь на месте Исидоровой совести зияющая пустота. Тогда он мог бы хоть отводить глаза, попытаться спрятаться от правды, которая, к сожалению, была настолько страшна и неприглядна, что, единожды её увидев, невозможно было уже забыть. Юра любил его просто так и вовсе не хотел ничего взамен, ему было больно, но он почему-то даже не думал винить.       И страшно было от того, насколько менее жестокой представлялась страшная на деле пытка по сравнению с всего лишь тяжестью чужой боли.