Тихие деньки

Юра помнил, как ещё до универа задался вопросом: какого же учиться на ненавистной специальности. Нужно было найти кого-нибудь и расспросить как следует, но… Универ казался таким далёким, почти недостижимым рубежом. Отец, скрепя зубами, выдавил, что, куда бы «Юрочка» не собрался, если что, за всё будет уплачено. «А в клоунаду твою тебя даже за деньги не возьмут», — не прозвучало. Зато воздух в комнате так заметно сгустился, что потом пришлось проветривать. Тогда было ещё плевать: были льготы по конкурсам, которые легко можно было пустить в ход. Были какие-никакие знакомства, инсайды с прошлых вступительных. Грубо говоря, всё было готово. Армия не особенно пугала, под рукой всегда была Ирида и её характерная для людей, которые постоянно работают с бумагами, подкованность в юридических вопросах: ну просидел бы два года на гражданской службе, не умер бы. А получилось… что получилось. Оглядываясь назад, Юра тратил все силы на то, чтобы не вцепиться пальцами себе в лицо. Как можно было сделать такую глупость, как можно было настолько ослепнуть на несколько месяцев. Результаты экзаменов пришли даже без задержки. И всё бы хорошо, но, чёрт возьми! Он чуть не смеялся от бессилия и смотрел в чужие обеспокоенные глаза с обречённой яростью. Лучше бы он не сдал. Лучше бы правда пришлось перед комиссией разглагольствовать о том, почему насилие с его мировоззрением никак вязаться не может. Баллы пришли неожиданные. Слишком высокие. С такими в любой ВУЗ в регионе возьмут, с руками оторвут даже. Может, стипендия выйдет повыше и можно будет перестать висеть на чужой шее мёртвым грузом. Одна была проблема: с такими баллами он как на внутренние экзамены явится, так и вылетит. Комиссия только у виска пальцем покрутит, нежно поинтересуется, дурачок он или что похуже. Юра грыз губы от бессилия и до дыр затирал воспоминания о тех злополучных нескольких утрах. Тогда ему было хорошо и на удивление спокойно: приходил всегда весёлый, трепался так, что тётки в аудиториях неприязненно посматривали. Своей весёлостью успокаивал других. До самого конца досиживал каждый раз. На черновиках появлялись узорчики. Половина времени уходила на скрупулёзное высчитывание количества пробелов. Обязательно нужно было, чтобы сложилось какое-нибудь интересное слово. Вообще-то, будь Юрина воля, он бы сваливал через час после начала. Вот только Исидор веско, как умел только он один, сказал, что будет удобнее, если он будет приходить к окончанию. Не Юре было спорить. Отец потом орал по телефону. Можно, мол, было бы и на апелляцию подать, но лучше пусть он, Юра, спасибо скажет, что вообще проверили. Когда человек-по-ту-сторону взглянет на лист, где из блоков текста изящно складывалось «хуй», работу аннулируют к чёртовой матери. «Именно что к твоей матери», — хотелось ответить весело. Юра тогда ещё результатов в глаза не видел. Внутривузовские испытания маячили далеко, а губы не успевали заживать. Тогда всё было в порядке настолько, насколько вообще могло быть. А потом Юра оказался на международных отношениях. И лучше бы он пошёл служить.