Death with Dignity

      К полудню вампир вполне выспался, а посему чувствовал себя отдохнувшим. Отворив крышку, он чуть ли не рефлекторно отдернул руку и моментально весь напрягся. Видимо, прошлой ночью из-за сквозняка один из занавесов несколько отворился, а потому некоторое количество света все же просочилось в комнату. Спустя минуту, проснувшись окончательно, Вальдес успокоился и движением руки задернул занавес, а после поднялся, будучи весьма недовольным, ибо пробуждения подобного рода он не любил. Мужчина вновь стал одеваться всё в том же неизменном порядке, размышляя над сегодняшними своими занятиями до названного вечера. Однако он чувствовал, как что-то поменялось, и не находил тех вчерашних ощущений. И, если дело не в его доме, а в нем дела быть не может, ибо он на протяжение века остается неизменным, Вальдес решил, что дела в его внутреннем состоянии, а именно в недавно въехавшем в него существе. — Полагаю, Данте задремал, — предположил он. Голос его при всём обыкновенном спокойствии и сдержанности стал холоднее, свидетельствуя об отрешенности и некоем леденящем ожесточении, что вампир предпочитал скрывать при юноше. Ротгер с той же аккуратностью надевал кожаные перчатки, на этот раз они были тоньше, что предполагало отсутствие сегодня убийства и тяжкой работы. Он вышел из комнаты, идя по вечно мрачным коридорам, что позволяло цветам лучше сохраниться и не выцветать на солнце, что весьма удобно для подобных ему существ, ведь интерьер можно не менять пару сотен лет так точно. Шарлатан, оставив Данте в бессознательном состоянии, решил выбраться наружу. Он прекрасно помнил о том, как скрипач собирался сдвинуть его личность на задний план, и не собирался прощать ему это. Существо, приняв вид темного тумана, просочилось наружу. До этого Шарлатан тоже спал, поэтому в свою очередь видел жилище вампира в первый раз, и оно ему, в отличие от юноши, не понравилось. Только оглянувшись тень наконец приняла человеческую форму, которая отличалась от Данте только тем, что теперь у нее ярким золотом светились глаза. Шарлатан раздраженно взглянул на наручники, которые приковывали его к Вальдесу, и наконец поднял на него вызывающий взгляд своих глаз-огоньков. Он заметил, что на руках Ротгера на этот раз тонкие перчатки, и самодовольно усмехнулся этому: — С пробуждением. Что же, сегодня не планируете никому вскрывать глотку? Вампир с холодом, однако с видом совершенно невозмутимым взглянул на Шарлатана. Вел он себя с ним с некоторой ехидностью, однако никогда не выходил за рамки приличия и всегда был сдержан и спокоен, как бы порой тот не был дерзок. — Нет. Сегодня вечером планируется праздничный ужин, так что я берегу место, дабы не случилось передозировки, — с толикой пренебрежительности, однако не лишая свой голос леденящего спокойствия, пояснил Вальдес. В этих горящих глазах он не видел боле искренности и того простодушия, что так интересовало его в юноше. Напротив, в глазах существа на него смотрящего явно читалась гордость и кровожадность, что когда-то горела и в нем, однако со временем стала более размеренной. Спустившись по раскидной лестнице вниз, пройдя в парадную, что по совместительству была коридором, мужчина подошел к двери, в ящик которой была засунута утренняя газета. Вампир ее раскрыл, читая новости, ибо при всей своей отрешенности любил быть в курсе всего. На первых полосах, как обычно, первые сведения о его убийстве, что невольно повышало его настроение, теша самолюбие. Вальдес довольно усмехнулся, цокнув языком. — Опять приукрашивают, — с неким хвастовством ответил он, а после спустился к другим событиям. Видя, в каком расположении духа находится вампир, Шарлатан решил для собственной же выгоды его не нервировать. Он спустился с Вальдесом в парадную и, насколько позволяли наручники, завис в воздухе. Проделав это, существо с помощью иллюзий создало аккуратный чайный сервиз и, заварив себе Юньнань, оставило чайник левитировать в воздухе. В таком виде он очень напоминал какого-нибудь сказочного Джина, выбравшегося из лампы и скучающего без дела. Все это время Шарлатан смотрел на настенные часы и, когда прошло нужное количество минут, он наконец-то налил ароматный чай в чашку и сделал глоток. По правде говоря, новости о вчерашнем убийстве его нисколечко не волновали, но из банальной вежливости он все же подплыл ближе к Ротгеру, зашел со спины и, повиснув таким образом, заглянул через его широкое плечо в газету: — О чем пишут? При всем своем холоде и на первый взгляд равнодушию к персоне Шарлатана, Вальдесу он был ничуть не менее интересен, пусть и в другом ключе. Это существо было безоткатно, с навыками некой вежливости и этикета, плюющими на правила и мнение других. Шарлатан олицетворял анархию и хаос, в котором пребывали все существа тьмы, включая вампиров. И пусть Ротгер был строгих правил, он не мог отрицать, что в беспорядке было нечто, разгоняющее скуку, а посему любил за этим наблюдать. — Все о том же — о насущном этого века, — с нотками иронии спокойно произнес вампир, ибо люди каждый век день ото дня кричали: «Сенсация!» И каждый раз эта сенсация была хлеще другой. Вальдес прошел в мастерскую, что была кабинетом его развлечения. На широком столе стоял макет Лондона в миниатюре, в мельчайших подробностях, от чего детали порой доходили до крохотных, неимоверно ничтожных размеров. Он сел за рабочий стол и, засучив рукава, бережно снял перчатки, откладывая те в сторону и беря инструменты, начиная вырезать новые миниатюрные фигурки. Конечно, можно было применить данное ему после смерти и совершить всё куда проще, но Ротгер предпочитал работать как человек, ибо это было куда занятнее, и пусть люди сами того не понимают, их жизнь намного интереснее жизни существ, которые их физически сильнее. Тень под давлением наручников последовала за Ротгером, прихватив с собой левитирующий чайный сервиз, который так и остался висеть в воздухе на уровне плеч Шарлатана. Макет Лондона, над которым вампир, судя по всему, трудился очень долгое время, произвел на него умиляющее впечатление. Существо, находясь практически в горизонтальном положении в воздухе, с нескрываемым любопытством наблюдало за действиями Вальдеса, у него даже не возникало мысли напакостить, что само по себе было удивительно. Вскоре выражение его лица изменилось на скучающее, и он стал рассматривать работы, стоящие тут же в мастерской. К каким-то из них Шарлатан даже рисковал прикасаться, правда, при этом с опаской поглядывая на Ротгера. В конце концов и это ему наскучило, и он взлетел на один из шкафов, устроившись там, закинув ногу на ногу. Спустя какое-то время вампир создал миниатюрные фигуры Данте и самого Шарлатана, ибо то были для него лица новые, и на макете их еще не было. Аккуратно взяв их удлиненным пинцетом, он поставил их на оживленную улицу, подле здания, по стилю схожего с архитектурой эпохи Возрождения. Шарлатан был чем-то увлечен, он играл с мячами и лукаво, с азартом в золотых горящих глазах, улыбался. Юноша же стоял позади, олицетворяя собой смущение и наивную искренность. Над его лицом Вальдес трудился особенно долго, пытаясь хотя бы спародировать те эмоции, которых не мог чувствовать сам. Во время работы его слух улавливал каждое движение тени, а потому он чувствовал малейшую вибрацию от касания к какому-либо предмету. Порой искоса он наблюдал за существом, наблюдал с интересом и некой усмешкой, что выражалось в прищуренных глазах, ибо скучающий и слоняющийся туда-сюда Шарлатан походил на мальчишку, которого оставили после уроков. — Молодежь описывала вас более страшным и жестоким, — спокойно произнес Ротгер, уже стоя подле стола. Это было правдой, ибо молодые вампиры порой приплетали такого, что это становилось очередной страшилкой. Свесившись головой вниз со шкафа, тень рассмотрела на макете новые фигурки и самодовольно ухмыльнулась, увидев среди них и себя. После этого Шарлатан перевел горящий взгляд на вампира, рассматривая его перевернутое изображение. — Ничего себе… Так значит, я уже успел заиметь славу кровожадного злодея? — поинтересовался он, заливаясь все тем же своим демоническим хохотом. Нельзя сказать, что все, о чем твердил молодняк — ложь. Нет, просто у существа были свои причины вести себя по-разному с разными жертвами. Вампиры, у которых еще молоко на губах не обсохло, вызывали у него приступы ярости из-за их инфантильности, а такие личности, как Вальдес, скорее интриговали. Впрочем, это совершенно не значило, что в один прекрасный момент Шарлатан не истощит того до капли. К тому же, у него уже появились гораздо более грандиозные планы на Ротгера. Вампир лишь единожды напрямую взглянул на того, и то взгляд тот был с некой иронией, но все же не исключал интереса. Он понимал, что такая падкая на похвалу со стороны личность, как Шарлатан, непременно сможет потешить свое эго даже такой незначительной фразой, в которой имелся лишь краткий намек на его славу. — Вы же знаете, как молодежь все опошляет. Спустя пару лет разговоров вы уже стали страшилкой, байкой, которой пугают на каком-нибудь игрище этих бездарей, — с тем же холодным спокойствием и невозмутимостью произнес Вальдес, вытирая руки, а после с той же аккуратностью надевая перчатки, — мое поколение уже в вас не верит, относясь ко всем слухам со скептицизмом… Пожалуй, я до сих пор бы считал подобное вздором, если бы не был участником сей занятнейшей ситуации. Мужчине и впрямь проклятие казалось занятным, занятным потому, как он получал новые ощущения, его организм вновь испытывал разнообразие острых нужд. Все мы подсознательно мазохисты. Мы мучаем себя либо морально, либо физически, мучаем в разной степени, смотря что считаем недозволенным, выходящим за рамки нормы. Лишь смерть стирает эти рамки. Шарлатан слушал, кивал и посмеивался, отчасти даже соглашаясь с вампиром. Самолюбие в нем ликовало, но наружу проглядывало лишь в виде ядовитой улыбки — даже этот подозрительный тип считал слишком вульгарным нахваливать себя вслух. В какой-то момент в голове существа промелькнула мысль о том, что он неправильно истолковал смысл слов Вальдеса, но Шарлатан не придал этому особого значения. Однако это не отменяло того факта, что быть страшилкой весьма приятно. — Хотите, я расскажу вам о смысле этого макета? — вдруг спонтанно спросил Ротгер, повернувшись к Шарлатану. В холоде его глаз проблеснула жестокость и азарт, что выказывало ту беспощадную и кровожадную сторону его характера, что лишь усилилась после смерти. Юноше такое бы он не показал, ибо видел его тем чистым светом, интригующей его невинностью и добротой при всем его положении. Шарлатан же был полной противоположностью, а посему наоборот располагал к этой части разговора, где проявляется жестокость и злоба. Хотя, в его случае здесь, как и во всем другом, ключевую роль играла скука. Существо снова проследило за действиями Ротгера и плавно спустилось со шкафа, наконец-то по-человечески вставая на землю. — Истинный смысл? — переспросила тень, задумчиво склонив голову на бок и скрестив руки на груди, — теперь вы меня заинтриговали, так что милости прошу. Разговор с мужчиной стал наконец будить в нем любопытство, с которым Шарлатан уже не мог бороться. Он еще раз убедился в том, что Данте без сознания и, тихонько кивнув самому себе, приготовился слушать. Заметив искорку любопытства в глазах тени, вампир усмехнулся, но не явственно, ибо со стороны это походило на холодную полуулыбку, однако глаза не скрывали того, сколь жестоки мотивы. — Как-то, до переезда в Англию, от скуки я уничтожил ковен ведьм, — начал он, как и полагается подобным персонам, издалека, от чего банальщина становилась целой историей, — Однако у них осталась библиотека, что оказалась весьма занятной и зацепила меня лет на сто, — с тем же спокойствием произнес Вальдес, однако лицо его порой озарялось усмешкой, что было высшим проявлением удовольствия, по крайней мере в состоянии той жгуче леденящей сдержанности, — Книг там было множество, вплоть до книги проклятых. И, несмотря на молодость ведьм, я предположил, что такое могущественное пособие досталось им, так сказать, по наследству, — он открыл ящик стола и достал оттуда четыре ведьмовских мешочка, однако без присущей им неаккуратности, что говорило о том, что эти создал сам вампир; при его педантичности и перфекционизме было бы странным, не будь те строги и идеальны в своем исполнении. Мешочки были изготовлены из редких проклятых материалов, что свидетельствовало об их разрушительной силе, что в сочетании с силой нечисти, подобной Ротгеру, могла быть под контролем. Не у ведьмы, но все-таки. Он с холодной апатией смотрел на мешочки, впоследствии добавив: — Когда я подойду к сильнейшей скуке и унынию, дабы не превратиться в прах… Я сожгу Лондон дотла и отправлюсь в следующий город, — это был его план, его запасной вариант, дабы хоть как-то развеять это убивающее уныние и забытье. Даже если для этого сгорит весь мир. Его психопатия творит равнодушие, равнодушие порождает жестокость. Это не было нигилизмом или каким-то протестом. Нет. Это было высшей степенью галантности, когда даже массовый геноцид ты преподносишь с изяществом и вежливостью. Это та степень скуки, до которой не успевают дожить. Сначала ненависть ко всему, потом смирение, любовь, привязанность, потом опять ненависть, и, наконец, апатия, уныние. О, как же вожделел эту мысль трепещущий Шарлатан! Он стоял, прислонившись спиной к шкафу и затаив дыхание, все так же едко улыбаясь, но в глазах его читался восторг от сей восхитительной идеи. Поначалу существо не находило ничего интересного в рассказе вампира, но под конец все поменялось, перевернулось вверх дном. Сжечь целый город, культурную гордость Европы… Каким же законченным мерзавцем надо быть, чтобы пойти на это! Но Шарлатан любил и уважал подобных гениальных мерзавцев, так как сам принадлежал к их числу. Опьяненный азартом он хотел было высказаться по поводу рассказа Вальдеса, но голосовые связки внезапно отказали. Шарлатана это весьма насторожило; он попытался снова что-то сказать, но вместо этого только зашатался. Существо оперлось рукой о шкаф, чтобы не упасть. С глазами также что-то произошло — золото в них то затухало, то загоралось вновь, пока наконец не утихло в своем сиянии. Почувствовав движение, мужчина обернулся на Шарлатана, с интересом и неким волнением наблюдая за его действиями. И хоть происходящее не шло ему на пользу, а вовсе наоборот, он старался сохранять самообладание, переключившись на зрелище и наблюдая за ним, подобно спектаклю. Данте очнулся и теперь пробивался наружу. Когда ему все-таки удалось это сделать, а Шарлатан отошел на задний план, существо нанесло последний удар, прежде чем исчезнуть на время, и изо рта сосуда по подбородку побежала робкая струя крови, на которую он, однако, не обратил внимания. — Но, Mon Seigneur… — попытался возразить юноша, держа ладонь так, чтобы кровь капала на нее, — Ведь это по меньшей мере жестоко. Когда власть над телом стал контролировать он, вампир дуновением ветра поместил мешочки обратно в ящик стола, дабы лишний раз ими не нервировать собеседника. В глазах его читалось смятение, что проглядывало даже сквозь эту пелену невозмутимости и спокойствия. Но в то же время не мог в них не зажечься и восторг. Вальдес был восхищен силой и решимостью юноши, его желаниями и порывами контролировать неконтролируемое и противостоять неизбежному. Это было тем качеством, что ему не доставало, к которому он стремился. Ибо, несмотря на силу и величие своего вида, он боялся. Страх был и остается болью, болью моральной, физической, самой страшной. — Признаюсь вам, Данте, — начал он, и пусть тон был спокоен, интонация его выказывала приватность сего диалога, — Я эгоист — ставлю свои страхи превыше жизни других. Ради своих амбиций, в угоду прихотям и минутным идеям я готов спалить дотла всё, что меня окружает, — он сказал это с видом совершенно невозмутимым и крайне сдержанным. Однако, пусть слова его и были размыты и истиной сути он не сказал, Ротгер был искренен перед юношей в благодарность за искренность перед самим собой. Достав из внутреннего кармана серебристый шелковый платок, он приблизился к скрипачу, взглянув тому в глаза, словно спрашивая разрешения на прикосновение к нему, однако после он все же приложил платок к кровотечению и аккуратно огладил сквозь ткань фаланги пальцев собеседника, дабы стереть с них кровь. — Прошу прощения, вы не должны были ни видеть, ни слышать этого разговора, — вежливо извинился вампир, будучи занятым процессом остановки крови, дабы та не попала на одежду. Рассудок был несколько обескуражен и даже ошеломлен, ибо перед столь робким и наивным существом как Данте вовсе не хотелось выказывать сторону омрачающую и жестокую. Поначалу Данте смотрел на Вальдеса просто и прозрачно, настолько спокойно, как будто и не услышал ничего ужасающего. — В любом случае, я не могу винить вас, — сосуд забрал у Ротгера платок и приложил ткань к губам, так как кровь все еще не останавливалась. После этого он на мгновение перевел напряженный взгляд на макет города и тут же вновь посмотрел на вампира, — В конце концов, все мы эгоисты и всего лишь люди, даже если по своей сущности являемся нелюдями. Однако после последней фразы Вальдеса во взгляде юноши промелькнуло нечто похожее на укор. — Я имел право и видеть, и слышать, — ответил он тихо, но резко, как бы отрезав, — чтобы иметь хоть какое-то о вас представление. Это было правдой. Данте хотел узнать больше о личности Ротгера. К тому же сейчас он решал дилемму, доверять ли ему вопрос о скорой своей кончине, или же оставить все в тайне до рокового момента. Вампир лишь чуть улыбнулся, сделав шаг назад и восстановив дистанцию между ними. — Порой в нас присутствуют черты характера и мысли, которые мы не хотим показывать по разным причинам, — с тем же спокойствием произнес он, однако тот холод и жестокость из голоса пропали, по крайней мере схоронились настолько, что стали незаметны. Его компаньон лишь тихонько хмыкнул в ответ на такие слова вампира. Он мог отнести их и к себе, особенно в связи с недавними событиями. Вальдес чуть наклонил голову на бок с любопытством наблюдая за юношей, за его эмоциями, дабы понять, что они из себя представляют. Он не мог не заметить при таком внимательном рассмотрении, что тот очень погружен в свои мысли. — Вы как-то задумчивее обычного, — заметил мужчина, оправляя перчатки на своих руках и медленно перемещаясь к выходу из мастерской, открывая дверь и стоя в ожидании юноши. Его поразило такое мышление, ибо впервые за множество веков его назвали человеком, сравнили с ним. Это было нужным и чем-то очень важным, однако выразило на лице вампира лишь еле заметную улыбку. Глаза его в тот момент озарились восторгом и некой благодарностью, однако после их заволокло спокойствие и сдержанность вперемешку с унынием. Юноша улавливал малейшие изменения в голосе и взгляде Вальдеса — многие века жизни внутри вампиров снабдили его поразительными эмпатическими навыками — и он радовался, что его общество хоть сколько-нибудь идет на пользу эмоциональному состоянию Ротгера. Данте послушно вышел из мастерской и едва заметно вздрогнул, услышав последнее замечание вампира. Отвечать напрямую не хотелось, и скрипач обернулся на мужчину через плечо. — Если с вами Шарлатан учтив, то мне он своими бессмысленными речами надоедает ежечасно, — уклончиво ответил юноша, мысленно проклиная такую свою неосторожность. Кровь наконец-то остановилась, чему Данте тихо порадовался. Вампир немного прищурил глаза, но смотрел все так же спокойно. Он видел, что юноша пытается уклониться от ответа и поднимать сию тему не хочет. Причин могло быть множество и самых разных, однако, при всем своем любопытстве, Вальдес спрашивать больше не стал, а решил продолжить тему, предложенную сосудом. У каждого были свои секреты, и выпытывать их было не его право. — Речи его не так бессмысленны, как вам кажется, — с той же невозмутимостью заметил он, медленно идя по коридору, заходя в картинную галерею. На темных стенах, серых и унылых, во тьме висели редкие картины. На полотнах были изображены счастливые люди разных возрастов. На одной — пышный бал-маскарад, на двух других — девушки, что мило улыбались, а на последней — маленький белокурый ребенок, что блестел голубыми глазами-бусинками. — Вы слишком разные чтобы ужиться в одном теле, а посему мнение каждого кажется безумием другому, — заключил мужчина, ибо давно уже заметил, сколь различны характеры Данте и Шарлатана. Ротгеру было любопытно и в то же время забавно, как настолько разные существа уживаются друг с другом. — Но, как бы долго вы оба ни пробыли на земле, вы еще дети, — с некой добротой и иронией произнес он, положив руку в карман и с заботой взглянув на юношу, — эта импульсивность…эта пылкость…необдуманные решения и открытые эмоции, — вампир усмехнулся, цокнув языком, — Это так восхитительно, — Вальдес действительно поражался этой детской импульсивностью. Для них что ни день, то новые эмоции, азарт, интерес к жизни. При всей своей видимой галантности, ему этого не хватало. Скрипач все же не собирался молчать в тряпочку. Только сейчас он понял, что, возможно, если расскажет, то спасет вампира от участи, схожей с его. Но, как бы то ни было, говорить о собственной смерти крайне тяжело. — Именно потому, что мы такие разные, мы не уживемся вместе, — спокойно отвечал юноша, разглядывая картины во всю стену, — Шарлатан уже подыскивает себе другое тело. Один Данте понимал, что значат эти страшные слова, но тем не менее весь его вид внушал умиротворение, а голос был подобен неизменному течению ленивой равнинной реки. — И я совершенно не понимаю, что вы находите восхитительного в нашей импульсивности и пылкости, — уже несколько обиженно произнес сосуд, даже посчитав, что оба этих слова гораздо лучше характеризовали Шарлатана, нежели его самого. Вампир слушал его со всей серьезностью и внимательностью, что вообще была способна проскользнуть сквозь это спокойствие и апатию. — Но что же произойдет с вами, когда Шарлатан покинет ваше тело? Не думаю, что была бы необходимость, ежели вы были бы в полном здравии, — с ноткой беспокойства в голосе, однако не более, ибо то было бы уже неприлично, заметил Вальдес, а после взглянул на собеседника, ибо ранее он рассматривал картины. На следующие его слова мужчина позволил себе тихо рассмеяться, аккуратно дотронувшись кончиками пальцев до руки Данте, что было верхом импульсивности и открытости, однако все же не выходило за рамки этикета. — О, прошу вас, только не обижайтесь на это безобиднейшее высказывание, — попросил он, а после добавил уже с более ироничным и несколько грустным тоном, — Я сказал так, ибо восхищаюсь вашей свободой действия. Решимость действий секундна… Вас не сковывают страхи и предрассудки, ибо самое страшное с вами уже произошло. Данте, вы преодолели тот барьер, что мне не удалось за сотни лет, ибо вы больше не чувствуете страха что-либо совершить, — с восторгом в глазах пояснил Ротгер, сходя чуть ли не на шепот, что свидетельствовало о его волнении. Однако спустя мгновение он снова приобрел то спокойствие и сдержанность, что сопутствовала его природному холоду. Юноша с искренним любопытством наблюдал за тем, как привычный холод и апатия на лице Вальдеса сменяются едва заметными нотками эмоций, практически несвойственными его поведению. На слова о том, что Данте уже преодолел барьер страха, он невольно усмехнулся, отводя взгляд. На самом деле, он не знал наверняка. Скрипач ничего не помнил о своей жизни без Шарлатана — это существо, казалось, всегда жило внутри, колко шутило и заставляло паразитировать на других вампирах. Юноша часто задумывался над тем, как он стал таким, ведь родиться в одном теле с этой тварью он не мог. Однажды Данте нащупал у себя во рту клыки, подобные клыкам вампира, и это его сильно поразило. Впрочем, эти клычки были до сих пор видны, но сосуд не мог найти трезвого объяснения их появлению, так что предпочел забыть об этом. Вообще, Шарлатан никогда не говорил с юношей на тему его прошлой жизни и о том, кем он был изначально. Данте только знал, что скоро умрет, и очень хотел забрать это существо с собой на тот свет. — Вам уже известен следующий сосуд Шарлатана? — сменил тему вампир. У каждого были свои страхи, даже у него самого. И эти страхи он не мог преодолеть. Из транса скрипача вывел последний вопрос Ротгера. Юноша поднял глаза на мужчину и посмотрел на него настолько беспомощно, что тяжело передать словами. — Пожалуйста…будьте осторожны, — только и смог выдавить из себя Данте и сказал это совсем тихо, почти одними губами. Шарлатан почувствовал острый момент разговора и попытался пробиться наружу, но сосуд не дал ему воли, так что золотые глаза лишь на мгновение загорелись и тут же потухли. Вампир все больше и больше задумывался над состоянием своего нового друга, что в последнее время скрашивал его уныние. Юноша вполне видимо уходил от ответов на тему, поднятую мужчиной. Либо это что-то, что непозволительно сказать, либо что-то, что сказать слишком страшно. И в том, и в другом случае причины оставались загадкой для Ротгера. — Не думаю, что в моем положении может случиться еще что-то, а посему излишняя осторожность лишь сильнее вгонит меня в тоску, — с некой усмешкой произнес он. Однако вид его оставался невозмутимым, что позволяло скрывать мысли и истинные доводы, — Вас что-то угнетает и страшит. Что-то неизбежное и волнующее, — с тем же спокойствием заметил Вальдес, хотя тон его голоса стал ниже и тише, что свидетельствовало о приватности беседы. По всему телу скрипача пробежали неприятные мурашки. Конечно, он слишком явно выказывал свое волнение. В горле встал ком, и поэтому больше юноша не мог выговорить ни единого слова. Вечно сбегать не получится, однажды вампир выведет его на разговор, и будет уже невозможно скрыться. Данте это понимал. Понимал и страшился этого. Однако в мгновение мужчина переключился, сменив тему и пройдя вперед. — Данте, вы помните о сегодняшнем вечере? Надеюсь, вы не передумали сопровождать меня в качестве компаньона? — поинтересовался он, звуча уже в привычной ему манере и уходя из темного коридора в просторную комнату с большими витражными окнами, которые, однако, были плотно закрыты шторами, как и все окна в доме, что выказывало, пожалуй, главный страх вампира. Немного постояв на месте, сосуд все же последовал за Вальдесом. Он был неестественно бледен, так что хотя бы для приличия ему пришлось натянуть нервную улыбку, которая, однако, быстро сползла с его лица. На последний вопрос юноша лишь коротко кивнул, давая понять, что он остался того же мнения и собирается сопровождать Ротгера вечером. Вампир лишь украдкой взглянул на собеседника, однако того хватало чтобы увидеть его волнение, бледность и некую нервозность. Он понимал, что эта тема была него болезненной и невероятно важной, но вместе с тем и тяжелой. Ибо лишь из-за такого страха можно так побледнеть при всем самообладании. Вальдес сейчас желал как-то отвлечь своего компаньона от дурных мыслей, в которые он погружался. Он тревожился за него, однако все его чувства были настолько сокрыты, что лишь дополняли холод и скуку в его виде. — Вам нравится играть на каких-либо инструментах? — поинтересовался мужчина, проходя сквозь очередную комнату, все так же праздно украшенную, однако все такую же пустую и унылую. Данте следовал за вампиром, прикрыв глаза и закусив губу, пока очередной вопрос собеседника не привел его в чувства. — Музыкальные инструменты?.. — несколько рассеяно переспросил он, поднимая глаза и обводя взглядом очередную комнату. Зрение постепенно начинало привыкать к изобилию украшений, и он реагировал на них уже далеко не так бурно, как прошлой ночью, — скрипка, наверно…- ответил он, подумав. Действительно, юноша являлся уличным скрипачом, и именно таким способом Шарлатан заманивал жертв. Стоит заметить, что игра его и Данте сильно разнились: если второй обычно исполнял приятные слуху мелодии, которые с большой охотой слушали все прохожие, то первый вгонял своей игрой в транс, заставляя вампиров в буквальном смысле сходить с ума. Вальдес улыбнулся, явно будучи рад этой новости. Хоть и при первой их встрече музыку он слышал, было бы совершенно бестактным не спросить об этом юношу, даже если вопрос мог считаться риторическим. — Чудно… В таком случае, думаю, вам понравится, — с тем же спокойствием, однако немного радостнее произнес вампир, а после с той же горделивостью и неким галантным унынием он распахнул двери, пропуская скрипача в музыкальный зал. Это была комната, украшенная зеркалами, длинная, с высокими сводами. Она была так же скучна, или была бы, если бы не многообразие инструментов. Из мебели здесь были лишь кушетки, кресла и диваны, несколько тумбочек, но не более. Клавир, клавикорд, рояль, клавесин, фортепиано в углу и орган, мандолины, виолончели, контрабасы, флейты, скрипки, даже саксофон, чья популярность только возрастала, и то в Америке. Были здесь и арфы, и более старые инструменты. У Ротгера было достаточно времени чтобы все это собрать, как и у каждого вампира, просто он меньше времени уделил постижению своей сущности, ибо и так знал предостаточно. Сосуд уже чуть более уверенно проследовал за Ротгером в музыкальный зал. Хоть при первом их свидании юноша и играл на скрипке, тяжело сказать, что он был каким-то особенным ценителем искусства, но тем не менее все же мог восторгаться поистине хорошей игрой. Комната и сама произвела впечатление на Данте, а та коллекция инструментов, которая мгновением позже предстала его глазам, и вовсе заставила его затаить дыхание. Мужчина взял скрипку, что подходила по росту Данте, на взгляд и измерения вампира. Аккуратно передав тому инструмент, он немного наклонил голову на бок. — Не желаете что-нибудь сыграть? — поинтересовался Вальдес, чуть тому улыбнувшись. Тот принял из рук мужчины инструмент и влюбленно оглядел скрипку. — Действительно… Хороша…- с легким восторженным придыханием отозвался юноша и поудобнее взял инструмент. Данте уже знал, что сыграет. Он расправил плечи, прикрыл глаза, и из-под стройного смычка стали вылетать звуки уличной песни скрипача, которую парень периодически слышал. Мужчина был очень рад такому волнению и восторгу своего друга, ибо его удалось отвлечь от прискорбных мыслей. Он медленно опустился в одно из кресел, затаив дыхание и полностью превратившись в слух, с упоением слушая мелодию и чувствуя каждое движение смычка. Вальдес следил за эмоциями скрипача, наблюдал, как его же музыка на него влияет. По окончании произведения он с некой искренностью поаплодировал, чуть приподняв уголки губ. — Это было великолепно, — с тем же спокойствием, но уже неким восхищением в голосе произнес вампир. Юноша привык играть для людей на улице, в парке, на оживленной площади, но открыто хвалили его впервые. Это, несомненно, только раззадорило Данте. Он неглубоко поклонился и, сделав пару шагов назад, принялся играть уже что-то другое. Это была взволнованная, местами тревожная мелодия, но тем не менее прекрасная. Этакая «убийственная симфония». Вальдес с тем же упоением слушал новое произведение. Музыка в его доме звучала редко, а если и звучала, то была пропитана тем же унынием, что и весь дом, и его владелец. Все было поглощено скукой и невероятной апатией. Однако эта мелодия была пропитана искренними эмоциями, ничем не сдержанными, ничем не подавленными, словно в этом месте загорелась жизнь своим тусклым, но поистине прекрасным светом. Мужчина был не просто поражен, он наслаждался каждой минутой общества своего интереса, смотря на сосуд с любопытством, пусть и сдерживаемым нормами приличия и этикета. Шарлатан не стал вмешиваться в игру и позволил событиям идти своим чередом. Скрипачу редко выпадала возможность играть без участия этого существа, и сейчас он решил по максимуму воспользоваться этим шансом. Наконец и это произведение подошло к концу. Юноша облегченно выдохнул и, приложив левую руку к груди, поклонился уже как следовало. Когда второе произведение окончилось, вампир поднапрягся, дабы овации были громче. И пусть воздух был наполнен тьмой, та и близко не подступала к Данте, а из унылых стен высунулось множество рук, что зааплодировали вместе с Ротгером. Хоть подобный жест и был весьма жутким, он выражал восхищение. Данте и рад был наполнить атмосферу этого дома свежим звучанием, хоть и немного смущался поначалу. То, что из стен повылазили руки и стали ему аплодировать, несколько смутило и вспугнуло сосуд, но не более того. В конце концов, с Ротгером он уже привык к некоторым странным вещам. — Bravo, mon cher…c’ètait magnifique, — с той же интонацией произнес вампир, несколько разведя руками, сим кратким жестом выражая свой восторг. Однако время уже близилось к вечеру, а посему он взглянул на карманные часы, — Полагаю, нам пора задуматься о вечере. Я вызову экипаж, дабы вы не испытали тех неудобств, как при перемещении в прошлый раз, — с тем же невозмутимым видом произнес Вальдес, однако сквозь спокойствие его голоса проглядывала доброта, что он испытывал к Данте. Этого не было при общении с Шарлатаном, ибо если его он уважал как единомышленника с пылким характером, то его "сожителем" он был восхищен как искренним и невинным существом. — Merci, — юноша застенчиво улыбнулся, поблагодарив вампира, и убрал скрипку на её законное место, откуда мужчина ее до этого взял. После этого он заправил прядку волос за ухо, еще раз оглядел комнату и через правое плечо повернулся к Вальдесу, — Да, экипаж будет очень кстати, — ответил Данте, утвердительно кивая. Действительно, переживать заново опыт с перемещением в пространстве ему совершенно не хотелось. Вампир открыл двери, пропуская юношу вперед, а после вышел и сам. Настроение его, что было испорчено пробуждением, сейчас заметно улучшилось. Ему стоило готовиться к вечеру, а посему он решил предложить подготовку и парню, ибо это должно было быть весьма занятным. — Сегодняшний ужин сопровождается представлением, поэтому все наденут карнавальные маски. Не хотите примкнуть к этой небольшой выдумке? — поинтересовался мужчина, открывая комнату, где он собирался на какой-либо прием и в целом одевался. Комната эта была увешана ныне упомянутыми масками, обставлена стеллажами со шляпами, шарфами и перчатками, галстуками и прочими атрибутами костюмов, — Я бы предложил вам обождать в гостиной или музыкальном зале, однако сомневаюсь, что проклятием предусмотрено уходить на дальние расстояния, — предположил Вальдес, после чего ушел за ширму, украшенную фресками и барельефами. Спустя мгновение он уже стоял в более строгом, но таком же монотонном костюме, что был расшит серебряной нитью, подтверждая, что он был предназначен для выхода в свет. Указав рукой на многообразие масок, он тем же спокойным тоном произнес: — Можете выбрать себе маску.