Ультранасилие

      Самое сложное — это показывать всем, что ты еще не ебанулся. Что может быть легче, чем просто сойти с ума? И что может быть сложнее, чем делать вид, что ты все-таки еще не выжил из ума?       Вот в чем моя проблема: из меня отстойный псих. Отвратительный.       Я бы выиграл на конкурсе психов-лузеров. Мне бы вручили медаль и все такое, и не пустили бы ни в одну нормальную псих больницу, если у нас такое еще придумали. Если не придумали, то ничего страшного — наверняка для них есть другие места. Монастырь, например.       Психов берут в монастырь?       Я не знаю.       Знаете, для психически больного человека я поразительно мало знаю о психически больных. Какая-то там хуйня с нейронами, как завещала Трисс, если она не спизданула это просто из-за того, что разревелась глядя на то, как я истекал кровью на ее кушетке, где она лечит мужиков от импотенции, женщин от бородавок и детей от заикания.       Каково это — видеть, как человек с именем умирает?       Может, я ее и раздражаю, но все-таки она знает моя имя. И даже видела мой член. Наверное, мы относительно близки.       И все же, вот в чем реальная проблема: ты не настоящий псих, если понимаешь, что с тобой что-то не так. Скорее всего тебя можно спасти. И, в конце концов, может ты просто мухлюешь?       Нет, серьезно, подойди к любому шизофренику, и он заверит, что его галлюцинации — настоящие.       Но я-то знаю, что все, что я вижу перед собой в эти особые периоды — не настоящее.       Но не то чтобы это пугает меня чуть меньше.       И именно в этом случае из себя очень сложно строить нормального человека. Но, по крайней мере, я вроде как уверен, когда человек предо мной — настоящий. Ну, если у него не отваливается кожа — он настоящий.       Новый день, новая попытка сделать вид, что ты нормальный.       Меня бы не взяли ни в один монастырь для очищения моего бренного тела.       Да и не такой я уже и бренный, в самом деле. Мне просто делать нечего, вот я и страдаю, думая, что это в самом деле займет меня.       Геральт делает вид, что того диалога не было. Я делаю вид, что не было его. Мне не хочется знать, что он там про меня подумал и подумал ли вообще.       Мы травим наши байки о том, что случилось с нами за этот год. Ну, на самом деле это единственное, чем тут можно заняться. Или избить мечом манекен. Помедитировать. Набухаться. Все. Тут не слишком много развлечений, может поэтому Геральт притащил Лютика.       Может, он устраивает вечерами выступления и интерактивы.       Да-да, ладно, мы еще не придумали слово интерактивы, но мне-то можно.       Я опоминаюсь:       — Кстати. А где Лютик?       Эскель косится на меня, вскинув бровь. Койон выглядывает из-за его плеча.       Я говорю:       — Ну, тот пацан. Ему лет двадцать и у него…       красивые накаченные бедра, две родинки над лобком и аккуратные ягодицы.       Нет, я не пялился, я просто трахаться хочу.       Не то чтобы меня еще в принципе интересует секс.       — У него голубые глаза и русые волосы.       Геральт, которого я пытаюсь игнорировать, говорит:       — Откуда ты его знаешь?       И вот тут я пугаюсь до усрачки.       Я смотрю на него как на лик моей усопшей матери. У меня холодеют руки. А что если Лютика здесь не было? А что если он не настоящий? Что если я просто где-то его видел и вчера в купальне я просто его выдумал?       Что, если я перестал отличать реальнось от лжи?       Я говорю:       — Ну ведь он здесь, так? Лютик, этот пацан — он надоедливый и громкий — он здесь?       Геральт хмурится и кивает. Говорит:       — Да, он здесь.       Хорошо, я хотя бы его не выдумал. Уже не так плохо. Не так плохо, если бы я совсем сошел с ума. В таком случае есть некие проблемы в том, чтобы врать миру о твоей стабильности.       В этот момент в комнату входит Лютик. Он улыбается, сияет как начищенная монета. Его движения плавные и почти сексуальные. Взгляд томный, будто бы он только что проснулся. Он здоровается со всеми. И я его игнорирую его ровно до того момента, пока все не приветствуют его в ответ. Пока Эскель не хлопает его по плечу, улыбаясь.       Игнорирую, пока Лютик не садится рядом со мной и, заглядывая своими голубыми глазищами мне в лицо, говорит:       — Хм, Ламберт? А ты все такой же молчаливый?       От него все еще пахнет мятным маслом, но еще — молодым телом. Его телом.       Эскель громко ржет, пока я смотрю Лютику в глаза. Лютик моргает и закусывает губу, вздергивая бровь. Он поворачивается к Эскелю, который говорит:       — Ламберт молчаливый? Да он обычно пиздит без продуху. Лютик, отличная компания для тебя, не так ли?       Лютик непонимающе моргает и смотрит на меня. Я говорю, пытаясь показаться ему нормальным, ну, знаете, попытаться исправить впечатление:       — Вчера я устал и замерз.       Лютик понимающе кивает и снова улыбается мне. Он так много мне улыбается, что мне уже не по себе становится. Мне за всю жизнь столько не улыбались, сколько раз он это сделал за двенадцать часов.       И Эскель продолжает что-то рассказывать. Я его не слушаю. Я слышу, как дышит Лютик, как бьется его сердце, пытаюсь убедиться, что он в самом деле настоящий. Но он что-то говорит, и ему отвечаю. Иногда, когда я шучу — пытаюсь шутить, ну, знаете, сделать вид, что я в себе — Лютик смеется и кладет на мою тыльную сторону ладони свою руку.       Его кожа — теплая, а пальцы — длинные и тонкие.       И я спрашиваю:       — Так откуда ты свалился?       Рука Лютика все еще на моей, будто бы он забылся. Геральт, которого я все еще игнорирую, говорит мне:       — Он мой друг.       Я морщусь от того, как он произносит это «друг». Так слащаво и по-пидорски, будто минимум они ебутся, а максимум признается таким способом ему в любви. Лютик нервно улыбается, а потом смотрит мне в глаза. Его ладонь такая теплая, что, мне кажется, тыльная сторона моей скоро вспотеют. Лютик говорит:       — Но, наверное, не такие хорошие, как вы…       — Мы не друзья, — говорю я, убирая свою руку. — Братья по несчастью.       Геральт хмыкает, Эскель закатывает глаза, Койон качает головой. Я не в вашей тусовке, ясно вам? Я вообще как не отсюда, и вы все это прекрасно знаете. И нет, в жопу запихните свое сострадание. Сострадала мне Кейра, и ничем хорошим это не кончилось.       Лютик зачем-то смеется, будто бы я пошутил, и подвигается ко мне ближе. Так, будто мы друзья. Или чуть больше. Друзей у меня вообще никогда не было и нет. Потому что со мной невозможно общаться.       Я хмыкаю и отсаживаюсь от него.       Геральт окликает меня, когда я застегиваю куртку. Вес мечей неприятно ломит правое плечо. Я продолжаю его игнорировать. Ведь это лучший способ решения проблемы. Игнорирование. Я так дожил до почти сотки, так что смело заявляю, что в этом плане я — гений. Гуру. Я бы мог открывать курсы по игнориррованию любых проблем.       У вас шизофрения? Игнорируйте.       Тяжелая болезнь? Игнорируйте.       Кашляете кровью? Игнорируйте.       Гниют зубы, кожа или любая другая часть вашего тела? Игнорируйте.       Поможет ли это? Нет, разумеется, нет. Просто вы хотя бы перестанете себе голову ебать, потому что вот в чем фишка гниения, шизофрении и кашля с кровью — такие проблемы не решаемы. Так что советую просто забить хер.       — Ламберт, послушай меня.       Не хочу я тебя слушать. Никогда не хотел. И советы у тебя тупые, и лицо глупое, и, пожалуйста, не надо думать, что раз ты переебал всех чародеек континента, и даже мою бывшую девушку, то это делает тебя умнее, сильнее или красивее. Нет, Геральт, мне просто уже жить не хочется, не то что ебаться, так то во всей этой мерке членами я не заинтересован последние лет десять.       — Это важно. Я говорил с Кейрой, и я не идиот. Такого не бывает от зелий. Тебе нужна помощь, так?       Мне нужно, чтобы ты отъебался.       Я говорю это ему вслух.       У меня тут собственный клуб грустных депрессивных уебанов. И вот одно из правил: когда кто-то хочет тебе помочь — игнорируй или шли на хер, в зависимости от настойчивости данного индивида. Я не хочу спасаться, я хочу умереть, что, по моим меркам, уже примерно одно и тоже.       Я уже не стану крутым ведьмаком, которым можно гордиться. Я не становлюсь лучше с каждым днем, не совершенствую технику, весь мой род занятий — деградация. В резюме (не придумали? мне похуй) не будет ничего кроме кривой росписи с основой под «хуй». В графе о себе что-то типа: «привет меня зовут ламберт пососемся?»       Ну, по правде говоря, это единственное, что я еще умею делать: махать мечом и находить чужие губы своими. Первое — рефлекс, второе — сука, второе просто, блять, не сложно. Но никто же не гордится тем, что не срет в штаны, в самом деле.       Геральт продолжает после тяжелого выдоха:       — Ламберт, пожалуйста, послушай. Я люблю тебя, так или иначе, волнуюсь, сукин ты сын.       — И что? — я смотрю на него через плечо, надевая перчатки. На улице воет ветер, снег замел дороги. — И что дальше? Что мне теперь делать изволишь? Я тебя вообще просил об этом? Любить меня? Волноваться? Нет, мне похуй, и я ничего не хочу. Ни тебя, ни твоей помощи.       Геральт тяжело выдыхает. И я сам не ожидаю от себя, когда спрашиваю:       — Так кто такой Лютик?       Лю-тик.       Два слога. Не так много.       но не для моей головы. его слишком много.       Я оборачиваюсь и вижу, как карикатурно скуксилось лицо Геральта в удивлении.       — Что?       Он моргает и склоняет голову к плечу.       — В последний раз, кем ты так интересовался — была Кейра.       Интересоваться — это он про то, что я запомнил его имя и даже переспросил, не какой-нибудь ли это эльф или фейри, хер же их разберешь, все на одно лицо смазливые и всепрощаемые. С теплой девичьей кожей… Блять.       Я пожимаю плечами и говорю, идя по коридору на улицу:       — Ну и что с того?       И вправду. Что с того? Это просто единственное что-то забавное в стенах этого замка. Это что-то единственное с настоящей улыбкой на лице. Я не верю, что люди могут быть счастливы, и так же я не верю, что они могут любить. Лютик фальшивый, и все его улыбки — фальшивые. Даже его живой взгляд — вранье. Он — фальшивка.       Когда я открываю дверь, я только слышу голос Геральта эхом:       — Постой, блять, куда ты вообще идешь на ночь глядя?!       а какая тебе нахрен разница.       Если кто-о думает, что фраза «тебе делать нечего» в ответ на твою слезливую историю про твою ну очень тяжелую депрессию — верх нетактичности, то, возможно, вам просто в самом деле нечего было делать. Когда вы в самом деле заняты, понимаете, вам не до грустных рассказов, вам не до осуждения и тем белее вам нет дела до вашей депрессии.       Тебе вообще на все похуй, тебя ничего не волнует, у тебя есть дела и ты должен их сделать. Тебе нужно занять себя, свое время и свой мозг. Как будто ваш мозг видит разницу между пустотой и психической болезнью. Нет, абсолютно точно нет.       Все эти депрессии, апатии, херова туча других умных слов, и все эти ваши подавленные активности — это когда вам делать нечего.       Точно вам говорю. У меня есть некий опыт в этом.       Даже когда поздно, всегда надо чем-то заняться.       Например, попытаться сдохнуть. Пока ваш организм будет пытаться залатать дыру в брюхе, ему ну… будет не до депрессии. Вам даже не будет грустно. Ну, скорее всего, если вы начали не слишком поздно. А если начали поздно, то… ну и хуй с ним. Скорее всего человека уже не особо волнует, умрет он или нет.       Мой способ не хуже любого другого.       Я просто не даю себе шибко много времени на страдания. Страдать я буду потом, когда я снова проснусь живым, а сейчас надо ходить с мечом, искать монстров, драться вполсилы, валяться на снегу в крови, умирать от обморожения…       Кто придумал, что естественные способы хуже любых других? Они хотя бы работают.       Но сегодня все плохо. Сегодня отвратительный день. И не потому, что я целый день наблюдаю своих дружков, братьев по несчастью и просто людей без психических болезней. Даже не из-за того, что я периодически думаю о заднице Лютика, и все мне становится индифферентно. нет.       Просто местность пустая.       Я хожу в темноте, слушаю скрип снега, я мерзну, мне трудно двигать пальцами, и такое удачное время, чтобы сдохнуть в героической схватке против монстра. Такое прекрасное время, но никого нет. Тишина. Один я хожу как мудак распоследний и все жду чуда.       А мысли все лезут. Тупые воспоминания, тупые причины, мысли о прошлом, мысли о будущем — они пугают еще больше. Мысли об упущенных возможностях, мысли о том, какой же я безынициативный кретин.       Когда я иду обратно, я только и думаю о том, сколько всего было прекрасного в моей жизни. Уверял себя, что просто мне нужна другая жизнь, другие возможности. Что я вообще не убийца, я человек, у меня есть чувства, и я чувствую, хочу там себе жену, и детей хочу. Жить хочу, путешествовать может иногда… На море съездить хочу. Смотреть на других, завидовать им и снова думать о смерти.       А в итоге?       У меня появилась Кейра. И она сказала: «Мы можем пожить для себя».       И что я сделал?       С криком ужаса убежал от нее. Вообще-то без крика. Вообще без ничего. Просто собрал свои вещи и ушел. Это даже не было паранойей, просто я ждал хоть малейшего знака, когда можно драматично свалить и продолжать ухудшать свою жизнь. Продолжать страдать, завидовать другим и думать о своей смерти, к которой все никак не мог прийти.       У меня есть желания, есть мечты, но когда появляется возможность их исполнить — я пугаюсь до усрачки.       Перед входом в замок я стою на улице еще минут десять, и думаю: а точно я хочу умереть?       Не очень-то похоже, что я в самом деле пытаюсь умереть. У кого, как не у ведьмака есть сто один способ как сдохнуть. Можно сдохнуть с почестями, а можно униженным. Можно за пять секунд, а можно мучаясь днями. Столько вариантов, я так и не использовал ни один их них?       Я иду по коридорам, думаю о своем желании к смерти. Может быть, как и любое другое желание… его исполнение просто кажется мне безумием. Наверное, я сам себя наказываю, искреннею верю, что все мои мечты, все мои цели и желания не должны быть достигнуты и исполнены.       Я должен мучатся, должен страдать, не знаю, правда, зачем.       — О… Ты на улице был?       Я поднимаю голову и смотрю на Лютика. Я думаю о своей смерти, когда смотрю ему в глаза. Глаза у него красивые. Почти как ненастоящие. Как будто из стекла.       Я смотрю на Лютика и внезапно понимаю, что нет, умереть я не хочу. За смертью я прячу что-то другое, но что?       — Да, на улице.       — И что ты делал там в такую погоду? Да и темно же, жуть. И ужин ты пропустил.       — Я не хочу есть. На улице я гулял. Люблю, знаешь ли, свежий воздух. Там проще думается.       — Гулял?.. Ты же мерзнешь.       — И что? Подстегивает ощущения.       — Какие еще ощущения?       Адреналиновые, когда тебя монстры напарывают на свои когти.       Я пожимаю плечам.       — Ладно… Хочешь выпить?       Хочу.       — Нет, я иду спать. Всего доброго.       — Эй, ты в порядке вообще? Мне про тебя Геральт совсем другое расска…       Дальше я его не слушаю. Надо лечь спать. Быстрее лечь спать, чтоб не думать ни о чем. Не вспоминать. Не думать о будущем, не думать о прошлом. О гниении в своем теле, о бессмысленности существования, о ужасе одиночества.       Всю жизнь себя, блять, уверял, что одиночество это блажь, а в итоге? В итоге я сошел с ума.       Ладно, сошел с ума я по другой причине. Но я хотя бы знаю, что я ебанутый, что уже делает меня априори лучше других психов.       Лучше других психов. Да. Вот моя социальная лестница!       В любом случае, надо лечь спать. Спать-спать-спать. Ночью не думаешь. Заснуть быстрее, чем успеешь подумать о том, что тебя ждет. Или что ждало в прошлом, но чего я испугался.       Я хочу лучшей жизни, но ничего для этого не делаю. Потому что, на самом деле, не хочу ее вовсе.       Я хочу, чтобы…       Надо спать. Никаких мыслей.