Ультранасилие

      Я не совсем мудак.       Я просто не знаю, что говорить.       Вот в чем проблема: когда ты пытаешься объяснить свою боль, перевести ее на слова, внезапно она начинает казаться глупой и ничего не значимой. А чувствовать себя глупым я не хочу. Лучше уж выглядеть как мудак последний, это и то приятнее.       Но мне вот стыдно, оказывается.       Не перед Геральтом.       Геральт, иди на хуй, если ты меня внезапно слышишь.       Я смотрю на Лютика, и он демонстративно отводит взгляд и отворачивается. Правда, мой стыд дальше взглядов и не заходит никогда.       Ведь любое чувство в переводе на наш человеческий язык становится глупым и несерьезным.       Стоит произнести проблему вслух, и ты думаешь: в самом ли деле она такая серьезная?       А потом ты представляешь вещи еще хуже: ты представляешь, как об этой проблеме тебе говорит другой человек.       И она вмиг начинает казаться вообще простой, легкой, а человеку просто делать нехуй, вот он голову себе и ебет.       Со стороны вообще все хорошо и понятно, только отчего-то все равно никто не счастлив и не рад.       кроме Лютика.       Только на этом ужине и он не рад.       Но все и заканчивается на взглядах.       Так что я просто иду в свою комнату.       И все время слышу, как за мной крадется Лютик. Да и не то чтобы шибко хорошо его слышу. Просто запах чувствую.       Ничего у нас тут не пахнет сладко и тепло. Ничего. А Лютик вот пахнет, и я никак не могу понять, что это за запах.       Почему-то он напоминает мне о глубоком детстве. Том, когда я еще был не в сознательном возрасте. Прекрасное было время.       Я закрываю дверь.       Потом становлюсь напротив и упорно смотрю. Смотрю. Смотрю. Минуту. Две. Я вообще-то так долго стоять могу, но мне начинает казаться, что мне померещилось.       Но вот — дверь скрипит. И на меня через щель смотрит сияющий голубой огонек. Лютик моргает. Ойкает.       — Ну и что тебе надо?       Лютик приоткрывает дверь еще больше и смотрит на меня снизу вверх. Он прижимается щекой к косяку и дует зачем-то губы, будто до сих пор обижен. Или хочет у меня что-то выпросить.       он напоминает мне ребенка.       он напоминает мне о лучших годах моей жизни.       — Я снова не смогу спать.       — Так иди к Геральту.       Не иди. Не иди. Не иди. Не к нему. Не иди.       — Или к Эскелю. Он вообще очень дружелюбный.       И не к нему.       Ни к кому.       Не уходи.       Стой здесь.       потому что здесь я.       Лютик хмурится и смотрит на мои сапоги. А потом говорит:       — Теплые носки. Спасибо.       — Пожалуйста.       Он заглядывает мне за плечо, потом смотрит на мои руки.       — Уже зажило?       — Да.       — Я пройду?       — Да.       Лютик улыбается, закусывая губу, а потом проскальзывает в мою комнату. У него в руке бутылка вина. Или не вина. Чего-то покрепче.       Он снимает с себя сапоги, снимает даже штаны, пока я просто смотрю за этим. Странно, ведь я уже видел его голым, но почему-то стою и пялюсь на это так, будто происходит нечто особенное.       Да. Происходит нечто особенное.       Какое-то безумие.       Он забирается в мою постель с ногами, укрывается моим одеялом и, открывая бутылку зубами, хлопает по месту рядом.       И я иду к нему, как примагниченный. Смотрю на его лицо. Пытаюсь понять, что же в нем было такого, чего я не разглядел в Кейре.       А потом, когда Лютик делает глоток, и белая капля стекает по его подбородку и шеи я внезапно понимаю.       Человечности.       Он протягивает бутылку мне.       — Ты вообще спишь?       — Иногда.       Пойло — крепленное даже для меня. Хорошо помогает вырубиться. Знал, что нес.       А потом я дергаюсь и осматриваюсь.       Я же собирался идти… Охотиться. Точно. Почему же я тогда сижу здесь?       И почем не могу встать?       — Может тебе со мной спать легче будет?       — Я не пидор.       — Но ты и не мужчина. Ты ведьмак.       — Это отвратительно.       — Но ты так не думаешь на самом деле. По тебе видно. Ты сейчас не на людях, не со своими крутыми мальчиками. Можешь быть честен со мной. Я вот не брезгаю. Не считаю, что у людей в принципе есть пол. Нет, в смысле, есть… Я говорю о том, что он ни на что не влияет. Влияет только возраст, а остальное — ерунда.       Я вспоминаю почему-то о его ягодицах.              Да. Ерунда.       — Просто приляг, кто знает? Человек может творить чудеса, когда находится рядом с другим человеком.       — Нет, мне надо идти.       — Никуда тебе не надо идти. Ты бы меня не впустил и не сел бы рядом. Ляг со мной. Я же помню, как ты на меня смотрел в нашу первую встречу.       В таком случае лучше сделать вид, что ты вообще смутно понимаешь, о чем тебе говорят.       Но в итоге… в итоге я ложусь с ним. Он поворачивается ко мне спиной, лежа на самом краю кровати, а я в темноте пялюсь на его спину, слушаю его дыхание и ритм сердца.       Он успевает заснуть, а я все еще смотрю на него. Он отворачивается, ерзает.       Я смотрю на него, почти засыпаю.       А потом Люк поворачивается ко мне. Все его лицо — в крови. Уши, рот и глаза. Нос, артерия на шее — все пульсирует кровью. Его спокойное лицо все равно кажется искаженным в агонии.       Я знаю, блять, знаю, что это не по-настоящему, мне кажется. Но я все равно первым делом — кричу, вторым — вскакиваю. Третьим почти падаю с кровати.       Меня хватает рука Лютика.       — Эй, тебе опять кошмар приснился?!       Мое сердце бьется как бешеное. Лютик говорит нормальным голосом, пока из его рта хлещет кровь.       И жмурюсь. Жмурюсь так сильно, что начинает болеть голова.       Меня начинает тошнить.       — Ламберт? Эй, Ламберт, что с тобой?       — Блять, отойди от меня!       Я нелепо отпихиваю его, но, кажется, почти что промахиваюсь. Но он хватает меня за плечи и едва не трясет.       — Эй, да что с тобой?!       Блять, как чешутся руки. Как они чешутся. Я чувствую, как иглы впиваются в вены. Сотня игл. По двадцать в каждую вену. Прокалывают их.       Игл нет. Я знаю, что их нет. И чесотки нет. Но так сильно чешется, Дьявол! Будто муравьи бегают у меня в венах вместо крови.       — Нет, не надо, не расчесывай!       Он одергивает меня.       — Блять, Лютик, не трогай меня!       Я даже не вижу, кого я пытаюсь отпихнуть, но, судя по всему, воздух. Главное не открывать глаз. Не открывать глаза. Не открывать глаза.       Муравьи в моих венах.       — Ламберт, прости, но…       А потом он меня ударяет. Кулаком по щеке. Сначала один раз, затем второй. Затем третий. Третий так сильно, что я ударяюсь головой о стену. В голове шумит, сердце шумит у меня вместо других звуков в ушах.       Но я немного прихожу в себя. Точнее — не прихожу, просто замираю на миг или два. Будто дрема.       А когда открываю глаза — муравьи куда-то делись, а лицо Лютика чистое и белое. От него пахнет сладко и тепло. Пахнет лучшими годами моей жизни.       Горит одна свеча.       — О, очнулся.       — Я потерял сознание?       — Да. В третий раз я слишком сильно тебя ударил. Полагаю, будь ты адекватен, ты бы не вырубился, но тут… Ох, прости, кажется, я разбил тебе губу.       — Заживет через полчаса.       Лютик моргает и качает головой.       — Сейчас протру спиртом, подожди.       Он встает с кровати. На нем все те же самые носки.       — У тебя галлюцинации?       Он касается моей губы смоченной в спирте тканью. Я морщусь. Щиплет, сука.       — Я держал твои руки, так что ты не успел себя повредить…       — Блять, Лютик, ты хоть знаешь, какой хуйней занимаешься?!       Я подскакиваю на кровати, чтобы увидеть его лицо. Он сидит, растерянный, и ничего, совсем ничего не понимающий. Думающий, что это сбой из-за мутации, думающий, что все пройдет, если один раз помочь. Глупый, глупый-глупый мальчик. Таким был и я.       — Почему?       — Не расчесал сегодня — расчешу завтра. Это повторится бесконечное количество раз!       Лютик моргает и опускает взгляд вниз.       — Ты хоть знаешь, как мне, блять, с этим живется?! А еще и вы со своим «давай я тебе помогу!» Ну и как ты мне нахуй поможешь?! На ранку подуешь?! Или ночами связывать будешь? Или купишь мне охранника, чтобы он за мной следил?! Что значит, блять, твое я удержал твои руки?! Спасибо, нахуй, мне прям легче стало!       Я кричу не потому, что он меня разозлил.       Я кричу от своего бессилия.       Я живу в этом больше семидесяти лет, но это не значит, что я в самом деле привык.       К боли не привыкаешь.       Все становится только хуже.       Лютик смотрит на свои руки. Его плечи опускаются.       — Прости, я не знал.       А потом он встает. Поднимает свои штаны, которые я сбросил на пол, надевает их. Берет сапоги, надевает и их.       Почему-то я смотрю на это с истинным ужасом. Почему-то мне становится невыносимо страшно, будто меня снова пристегивают к столу, и прямо при мне выносят труп мальчика.       Он идет к двери.       И потом раздается мой голос, который доходит до меня с опозданием.       — Нет, не уходи.       Я боюсь, я так, блять, боюсь, что он просто проигнорирует и уйдет. Я боюсь, потому что это будет правильно. Потому что так и надо поступать с людьми вроде меня.       Это правильно.       Но он останавливается и смотрит на меня через плечо.       — Ты же прогнал меня.       — Нет, я не прогоняю тебя.       — Ты накричал на меня.       Я молчу.       Он тянется к ручке.       И снова мой голос раздается быстрее, чем я успеваю даже подумать:       — Прости. Я не хотел.       Лютик опускает ручку и поворачивается ко мне. Смотрит, кажется, целую минуту. Стоит абсолютно неловкий. Взлохмаченный, бледный, в одном сапоге, потому что второй надеть забыл.       И почему-то я понимаю, что хочу его.       Хочу так сильно, что это желание во мне с трудом помещается.       Наверное поэтому я осознаю его так поздно.       — И что мне теперь делать? — он говорит почти обиженно, хочет, чтобы я извинился нормально.       Но мне не до извинений.       Я смотрю на него, осматриваю с ног до головы. Смотрю на наполовину сползший носок. Смотрю на то, как неаккуратно завязаны завязки на штанах, как набекрень висит на нем мешковатая для его тела сорочка.       И снова смотрю на его бледное лицо.       И я говорю:       — Иди ко мне.       И повторяю нетерпеливо:       — Давай же. Быстрее.       Это нормально.       Людям кажется, что это резко, но это нормально.       После сильного стресса можно испытать внезапный голод. Или резкое отсутствие аппетита, желание спать или заниматься спортом.       Это всегда по-разному.       Но сейчас передо мной Лютик, и это мне кажется самым простым способом получить немного дофамина. Совсем немного глотка свежего воздуха. Это все, что мне нужно в такие ночи.       И почему именно Лютик тоже вполне понятно.       Ведь вчера пришел он, и мне сразу стало легче.       Так и работает мой мозг. Привязывает несвязанные вещи к друг другу, и я думаю, что это вполне логично.       Это логично, что я хочу Лютика.       Ведь мой мозг верит, что мне станет легче. Так же, как и стало вчера.       Мне и вправду становится.       Я облегченно выдыхаю, когда касаюсь губами тех двух родинок, которые так сильно запали мне в память.       Утром все всегда проходит. Утро имеет фантастическое свойство забирать у тебя вообще все, что ты имеешь. Кроме боли. Раздражение, злость, бессилие, слезы, что угодно, но боль — никогда.       Сегодня утро у меня забирает всю ту красоту Лютика, что я разглядел вчера в свете свечи.       Я смотрю на него и не вижу в нем совершенно ничего особенного. Странно, но я даже замечаю морщинки, хотя ранее его лицо казалось мне совершенно молодым, юным и светлым.       Но сейчас я вижу морщины возле глаз и немного у рта. Вижу легкое раздражение от бритья на правой щеке. Вижу синяки под его глазами и что губы у него слишком сухие.       Вся красота куда-то пропадает. Его черты лица становятся обычными, среднестатистическими и скучными. Губы у него чересчур тонкие, да и рот маловат. Брови странной формы… вот ресницы у него по-прежнему длинные и пушистые. Волосы, казавшиеся мне мягкими и пушистыми, сейчас даже не блестят в таком освещении.       Я хмыкаю и смотрю на потолок.       Странно.       Ведь недавно Лютик казался мне красивее кого бы то ни было в моей жизни.       Но теперь, получив его, он становится обычным серым пареньком. Скучным.       Наверное, поэтому я так бегу от исполнения своих желаний. Они все тут же станут скучными, перестанут иметь смысл и разочаруют еще сильнее. Хотя куда сильнее?       Лютик во сне прижимается ко мне. Вот тело его не меняется в моих глазах. Мягкое и упругое, теплое и ласковое, что-то в нем, в его теле, было такого особенного.       Но главное — этот запах. Запах даже сейчас кажется чем-то необъясненным и прекрасным. Но я просто не могу вспомнить, что же он мне так напоминает. А когда вспомню — снова станет обычным.       Лютик просыпается и, ерзая, кладет голову мне на плечо.       — С добрым утром.       И голос перестает казаться мне звучным и звонким. Обычный голос обычного человека.       — С добрым.       Собственно, как и мой голос.