Art Deco

      Мэттью чувствовал себя совершенно обессиленным. Добравшись до комнаты, он некоторое время сидел в кресле, глядя на погруженный в густой сумрак город. Зажглись фонари, мерцали неоном вывески. Затянутое низкими тучами небо багровело над улицами, по которым продолжали сновать прохожие и автомобили. И только квартира словно замерла, погрузившись в тишину и оцепенение.       Выкурив сигарету, Мэттью медленно разделся, привел в порядок костюм и ботинки. Он двигался механически, как марионетка усталого кукловода. В голове было совершенно пусто. Усевшись за рабочий стол, Мэттью немного посидел над раскрытым дневником, покачивая в пальцах перо. Последняя запись сделана тридцатого сентября — около недели назад. Но и она была короткой и невразумительной. Как и предыдущая. Пара едва связанных предложений. Даже если в голове теснились мысли, на бумагу они не ложились. Словно застревая где-то по пути от мозга до кончика пера. Так случалось с ним все чаще в последнее время. Последние записи, подробные, занимавшие по нескольку страниц, были еще мартовскими.       «Первый рабочий день. Майкл невыносим. Бетти мечтает о театре. Дэвид…», — он замер, не зная, как выразить бурлящие в нем чувства. Они были очень конкретными и в то же время — зыбкими, ускользающими. Помедлив, Мэттью вывел рядом вопросительный знак и вдруг подумал, что он прекрасно дорисовывается до сердечка, какими в детстве украшала страницы Ева. Ева. Нужно написать ей письмо. Но сейчас Мэттью не чувствовал в себе сил на это.       Забросив дневник обратно в стол, он вытащил из кармана пиджака блокнот, пролистал. Ни строчки уже почти полгода. В груди вдруг поднялась горячая волна. Швырнув блокнот следом за дневником, Мэттью с шумом задвинул ящик и, на ходу стягивая белье, отправился в ванную.       Горячая вода действовала успокаивающе. Только погрузившись в ванну, Мэттью ощутил, как сильно сведены плечи. Все тело было жестким, одеревеневшим. Закрыв глаза, он позволил себе просто расслабиться, наблюдая, как мышцы наполняются теплом. В голове проплывали эпизоды прошедшего дня, отдельные фразы, образы, ощущения.       «Надеюсь, ты хотя бы закончил колледж».       «Я петь не умею».       «Значит, будешь быстро учиться!»       «Прежде он жил с сестрой».       Мэттью вздрогнул, словно вынырнув из сна, сел ровнее и потер лицо руками. Тело снова напряглось, по позвоночнику прополз холодок. В ванной было все, как обычно. В синеватом кафеле отражался свет лампы. Над водой поднимались завитки пара. Он не мог объяснить, откуда взялось это чувство тревоги, но оно отступало медленно, неохотно. Жаль, что сигареты остались в комнате.       Он снова откинулся на край ванны. Взгляд бесцельно блуждал по комнате и вдруг замер. Мэттью стало холодно. Внутренности смерзлись и рухнули куда-то вниз, чтобы разбиться о мраморный пол холла.       Из зеркала на него смотрел Дэвид.       Время замерло. Все растворилось в ужасе, который затопил Мэттью до самых кончиков пальцев, заполнил грудную клетку. Он не мог вздохнуть, не мог отвести взгляд, тело не подчинялось. Страх парализовал Мэттью. Такой огромный всепоглощающий страх должен был остаться в далеком детстве, когда он просыпался от кошмара и не мог пошевелиться, только слышал, как что-то темное и враждебное ходит вокруг его кровати.       «Может, я сплю?» — с надеждой подумал Мэттью. — «Это не по-настоящему. Я уснул в ванной».       Дэвид не сводил с него взгляд. Он поднял руку и приложил к стеклу. Мэттью видел его белую ладонь.       Сердце у него сжалось, живот скрутило. Вместе с тем, он вдруг понял, что может вдохнуть. Воздух царапал горло, но все же наполнял его легкие.       «Я сейчас закричу».       Но крика не было. Зато Мэттью рывком выскочил из ванны, заливая водой кафель. Поскользнулся на мокром полу, врезался плечом в косяк, не почувствовав боли. Только как быстро и сильно стучит сердце.       Не обернувшись ни разу, не взяв даже полотенца, он захлопнул за собой дверь и прижался к ней спиной. Его била крупная дрожь, внутри все тряслось, как от пронизывающего ветра. К горлу подкатила тошнота. В голове — ни одной связной мысли.       «Не может быть», — была самой ясной из них.       Он стоял так довольно долго. Сердцебиение медленно унялось, осталась только дрожь. И теперь действительно от холода. Мэттью, путаясь в рукавах, натянул халат и закурил. Вокруг было тихо. Он вслушивался в безмолвие квартиры так напряженно, что даже шорох вспыхнувшей спички заставил его вздрогнуть.       Дверь в ванную оставалась заперта. Мэттью снова и снова бросал на нее тревожные взгляды, хватая ртом горьковатый дым.       Показалось. Ему показалось? Может быть, он просто задремал в ванной, от усталости и теплой воды? В детстве с ним часто происходило подобное — проснувшись, он ощущал парализующий ужас, видел и слышал темных существ, тени, шарящие по его комнате. Они садились ему на грудь или забирались на постель, а маленький Мэтти не мог даже закричать. Постепенно ужас отпускал, тени таяли, тело снова становилось послушным, только тяжелым и очень, очень уставшим. Но все это осталось в прошлом. Кажется, последний раз это случалось с ним лет в двенадцать.       Мэттью докурил сигарету и достал еще одну.       Всю ночь он то проваливался в дрему, то снова выныривал на поверхность. Ночник у постели был включен, и это тоже мешало как следует уснуть. Но остаться в полной темноте Мэттью готов не был.       К шести утра он признал тщетными попытки выспаться и встал. Голова была тяжелой, мысли — медленными и колючими, виски ломило, ныло ушибленное плечо. Солнце еще не встало, небо заволокли плотные серые тучи, обещая затяжной дождь. В комнате было темно. Одевшись, Мэттью немного постоял под дверью ванны. Внутри было совершенно тихо, но войти он не решился.       Он почти убедил себя в том, что ему все почудилось. Задремал, спутал сон с реальностью. Оставался только один аргумент против — заклеенные бумагой зеркала. Неужели это всего лишь случайное совпадение? Мэттью не верилось в такие случайности. Теперь он жестоко раскаялся, что снял бумагу, ничего не спросив у Дэвида. Но как спросить у него теперь? «Почему я вижу вас в зеркале?»       Мэттью прошел в кухню, умылся над мойкой и сварил кофе. Без Марты тут было пусто и неуютно. Он поймал себя на том, что чувствует неловкость, копаясь в шкафчиках и заправляя тостер хлебом. Причем не перед Дэвидом — перед Мартой.       Если бы она была сегодня здесь, Мэттью спросил бы у нее о зеркалах. Что заставило Палмера их заклеить? Наверняка она знает хоть что-то.       Глядя на то, как серое небо над городом медленно выцветает до белизны, Мэттью выпил кофе и сгрыз один тост. Есть не хотелось совершенно. Сна тоже не было. Страх отступил, оставив после себя усталость и опустошение.       После завтрака Мэттью медленно вернулся в комнату. Подошел к двери в ванную, взялся за ручку. Прислушался. Внутри было тихо. Он так и не спустил воду. Оставил на полу разбросанное белье. В конце концов, ему нужно как-то ходить в туалет и бриться. Когда-нибудь ему придется войти. Так же медленно Мэттью отпустил ручку.       Выйдя из комнаты, он проверил гостиную и столовую, но Дэвида нигде не было. Часы показывали начало восьмого. Он наверняка еще спит. Мэттью ненадолго замер под дверью в спальню Дэвида. Оттуда сладко пахло благовониями и травами. Ему вспомнилось, как этот аромат сплетается с тонким запахом волос Дэвида. Его чувственные губы, касающиеся кончика сигареты. Изящные кисти. Прямой и насмешливый взгляд зеленых глаз. Белая ладонь, лежащая на зеркальной поверхности.       Мэттью вздрогнул и отшатнулся. Сердце заколотилось так сильно, что его ритм больно ударил по вискам.       Дальше в таком состоянии находиться было невозможно. Если не занять себя чем-то, он просто спятит. Дэвид говорил о книгах в его кабинете… Мэттью почти бегом добрался до следующей двери и дернул ручку. Заперто. Проклятье. Он врезал в дверь кулаком и ушибленное плечо тут же отозвалось резкой болью. Закрыв глаза, Мэттью несколько раз глубоко вздохнул. Когда успокоилась бьющая его дрожь, снова повернул ручку. Ничего не изменилось. Металл щелкнул впустую.       Рассеянно оглядев коридор, Мэттью пересчитал двери и сообразил — это та самая комната, в которую он уже пытался войти. Она и была заперта. Кабинет обнаружился за дверью напротив.       Мэттью нашарил выключатель, в разных концах комнаты вспыхнуло несколько светильников. Она оказался меньше, чем ожидал Мэттью, но все равно просторнее любой комнаты в его доме. Стены были обшиты темным деревом. Тяжелые портьеры задернуты, но не слишком плотно, так что сквозь них пробивался серый дневной свет. Рабочий стол стоял в самом центре, так что, сядь Мэттью в роскошное кожаное кресло, дверь оказалась бы по левую руку от него, а окна — прямо перед глазами. Рядом было еще одно кресло, поменьше, но располагалось оно не напротив, как, например, в кабинете мистера Уильямса, чтобы в него мог присесть посетитель, а по левую руку от рабочего места. На столе — пишущая машинка, телефон, прибор для письма, лампа и пара безделушек. Вдоль стен стояло несколько книжных шкафов, в углу — небольшой диван. Все в идеальном порядке. Мэттью провел пальцем по столу, качнул пресс-папье. Нигде ни следа пыли. И все же у него возникло ощущение, что кабинетом давно не пользовались.       Он сел в кресло. Осторожно придвинул машинку чуть ближе. На пробу нажал пару клавиш. Чувство было странным. Словно он играет во взрослого в отсутствие старших. Поерзав, Мэттью открыл ящик стола, но бумаги в нем не обнаружил. Зато там лежала фотография в деревянной рамке. Помедлив, он вынул ее.       С фотографии на него смотрел Дэвид. Непривычно, почти дико было видеть его в строгом костюме, вместо обычного восточного наряда. Он улыбался, обнимая за плечи девушку в темном платье свободного кроя. У девушки было его лицо.       Мэттью придвинул фотографию поближе к лампе.       Линия бровей, глаза, улыбка, острые скулы, аккуратный острый нос, овал лица — они были совершенно одинаковыми. Только волосы девушки были короче и едва прикрывали уши, ложась изящными локонами.       Близнецы.       Бликующий на стекле свет лампы раздражал. Неловкими пальцами Мэттью отогнул заднюю стенку рамки и вынул фотографию. На обороте было выведено неровным размашистым почерком: «Дэйви и Крисси. Март 1936».       Брат и сестра словно едва сдерживали смех, глядя в объектив. Два идеальных, совершенно одинаковых лица. Одного роста, тонкокостные, изящные. Крисси. Где она сейчас? Наверное, уже замужем. Почему Дэвид спрятал фото в стол? Во всем доме Мэттью не видел больше ни единого намека на то, что у Дэвида вообще есть сестра. Может, они поссорились? Мэттью попытался представить, что могло бы заставить его так старательно игнорировать существование Евы или Хлои, но ничего не вышло.       Мэтью еще раз взглянул на фотографию, прежде чем вложить ее обратно в рамку и убрать в ящик. Бумага нашлась в шкафчике слева. Мэттью потянул пару листов, и на пол со звоном выпал ключ. Тяжелый, серебристый. Мэттью покрутил его в руках и сунул назад.       Бумага, которую он нашел, оказалась уже исписанной. Мэттью наклонился и выудил из шкафчика всю пачку. Верхние страницы были покрыты машинописным текстом, но остальные, кажется, были чистыми. Он не собирался совать нос в чужие записи, это получилось как-то само собой. Всему виной старая привычка читать любой текст, что попадет на глаза. Тем более художественный.       Это оказалось что-то вроде черновика или подробного плана. История была о женщине, которая не могла выносить ребенка. Раз за разом она рожала мертвых детей и горько оплакивала каждого. Наконец, взяв тельце очередного малыша, который не смог бы дожить до утра, она отправилась в лес. Возвращаясь назад, женщина прижимала к груди ребенка. Живого, здорового и невероятно красивого. «Каждый год она приносила дары хозяевам леса и горячо молилась. А к концу девятого года собрала вещи и, гонимая страхом, бросила дом и сына, чтобы уберечься от платы за свой договор. И больше никогда не вернулась…». Мэттью почувствовал, как по спине ползет озноб и поспешно пролистал пару следующих страниц, чтобы заглянуть в конец этой жуткой сказки. Неужели Дэвид сочиняет подобные вещи?       Повзрослевший мальчик, прошедший полмира и несколько войн, пытаясь разыскать мать, забрел в густой лес. Обессиленный, уже умирая от жажды и голода, он наконец встретил хозяев леса, от которых бежала его мать. И они приняли его, как своего потерянного сына. Столь же прекрасные и совершенные, как и он сам. «И он ушел за ними, ни разу не оглянувшись».       Дочитав, Мэттью еще несколько секунд неподвижно пялился на последнюю строчку. История оставила неприятный осадок, хотя он не мог точно сказать, что вызвало такие чувства. Здесь даже был счастливый финал. Насколько вообще возможен счастливый финал в сказке, которая началась с мертвых детей.       Он убрал исписанные страницы в шкафчик, заправил в машинку чистый лист и хрустнул пальцами, стараясь выбросить историю из головы. Не стоило читать чужие черновики. Он ведь пришел сюда поработать.       Совладать с машинкой оказалось еще сложнее, чем ожидал Мэттью. Буквы на клавиатуре располагались в каком-то диком, нелогичном порядке. Нажимать их следовало с силой, чтобы символ четко отпечатался на бумаге, но осторожно, чтобы не попасть пальцем между клавиш. Пару раз это все же произошло, и Мэттью больно оцарапал кожу. Злясь и ругаясь себе под нос, он продолжал свои упражнения, не вникая в то, что печатает. А когда страница закончилась, обнаружил, что она исписана отрывками его же стихов. Собранные из двоящихся букв, случайных символов и опечаток, они показались ему еще более неловкими. Мэттью скомкал лист, швырнул его в корзину и заправил новый. Он напишет письмо Еве. Совместит необходимое и неприятное.       Ни о какой скорости речи не шло. Мэттью всеми силами старался не ошибаться, и все же работу пришлось начинать трижды. И хотя письмо получилось всего на две трети страницы, когда он закончил, время приближалось к обеду. Обессиленный, Мэттью откинулся на спинку кресла и потер лицо руками. Щетина кольнула ладонь. Мэттью вспомнил о запертой ванне, но теперь не ощутил прежнего ужаса.       Дэвид уже наверняка проснулся. Самое время с ним поговорить. Мэттью спрятал письмо в карман, небрежно смял черновики и, погасив свет, вышел в коридор. Тут снова было сумрачно. Свет потушен. Значит, Дэвид точно побывал здесь. Багровый сумрак действовал на Мэттью угнетающе. Он нашарил выключатель, зажигая все ламы. Почему Дэвид не оставит их гореть? Неужели ему доставляет удовольствие бродить в темноте?       Он заглянул в гостиную, но там было пусто. Свет из окон подсвечивал матовую белизну заклеенного зеркала. Мэттью невольно задержал на нем взгляд и поспешно вышел. В столовой тоже никого не было. На столе стояли тарелки, оставленные после вчерашнего ужина. Мэттью машинально собрал их и направился в кухню. В мойке белела кофейная чашка. Мэттью потрогал оставленный на плите кофейник. Теплый. Значит, Дэвид пил кофе не так давно. Может быть, уже ушел куда-то?       Мэттью перемыл посуду, сварил еще кофе и выпил, глядя, как над городом плывут облака. Они были легче, светлее тех, что закрывали небо утром. Асфальт почернел от дождя, воздух был прозрачен и свеж. Открыв окно, Мэттью подставил лицо влажному октябрьскому ветру. Ему не хватало запаха палой листвы, которую собирают с газонов, легкой дымки костров, свежего аромата хвои от можжевельника под окнами. Скоро мистер Браун будет продавать в своей лавке пузатые тыквы. Патрик в этом году первый раз пойдет выпрашивать сладости. Какой костюм Хлоя ему сделала? Кажется, она что-то говорила об этом пару недель назад.       Мэттью стало тоскливо. Он закрыл окно, вымыл чашку и решил вернуться к себе. Есть не хотелось. Нужно чиркнуть пару строк Хлое и отправить оба письма. А к вечеру он, может быть, наконец увидит Дэвида.       Но в коридоре он заметил, что одна из дверей приоткрыта. Кажется, в спальню Дэвида. Позавтракал и снова забрался в постель? Может, ему нездоровится?       Мэттью подошел ближе и прислушался. Из комнаты не доносилось ни звука, только сильнее прежнего пахло чем-то сладковатым и терпким. Помедлив, он заглянул в щелку. В комнате было темно. Он рассмотрел лишь кресло у окна и край ковра.       Тогда Мэттью постучал. Никто не отозвался. В комнате было по-прежнему тихо.       — Дэвид? — позвал Мэттью и постучал снова. Ни звука.       Помедлив, он потянул серебристую ручку на себя. Дверь бесшумно открылась.       Спальня Дэвида была просторнее его собственной, но обставлена в том же стиле. Для оформления стен и мебели здесь использовали темные оттенки зеленого, а кровать окружал изумрудный балдахин в тон постельному белью, спускавшийся с самого потолка. Шторы на окнах были закрыты, у постели горел ночник. Воздух в комнате был тяжелый. Крепко пахло благовониями и какими-то травами — сладкий, дурманящий аромат.       — Дэвид?       Он прошел в комнату, оглядываясь. На комодах и полочках стояли экзотического вида статуэтки, шкатулки и свечи. В кресле у окна валялось несколько книг. Над постелью висело огромное полотно, написанное в том же причудливом стиле, что и остальные картины в доме. Свет ночника падал прямо на него, и Мэттью с любопытством рассматривал две бронзовые человеческие фигуры, сплетенные словно в любовном экстазе. Их окружали цветы и зеленоватый мрамор, по одной из стен струилась вода. По крайней мере, ему показалось, что он видит именно это. Хотя изображение было довольно условным.       Разглядывая картину, он подошел ближе и вдруг услышал тихий вздох.       На постели, раскинувшись, лежал Дэвид. И хотя его прикрывала шелковая простыня, Мэттью все равно мгновенно понял, что Дэвид обнажен. В свете ночника его кожа отливала бронзой, волосы рассыпались по подушке. Глаза были закрыты, лицо — расслабленно, как у спящего.       Мэттью замер. Его бросило в жар, даже голова закружилась. Он отступил на шаг, не в силах отвести взгляд от влажно поблескивающих губ. Грудь Дэвида размеренно вздымалась и опускалась, каштановая прядь, касающаяся ключиц, чуть колыхалась в такт его дыханию. Тонкие руки раскинулись по постели, как крылья. В правой Мэттью заметил маленькую резную трубку с длинным мундштуком. Сладкий запах исходил именно от нее.       Следовало немедленно уйти. Дэвид не хотел бы, чтобы его увидели в таком состоянии. Но Мэттью колебался. Трубка, кажется, еще не остыла. Крадучись, он приблизился и очень осторожно вынул ее из расслабленных пальцев. Дэвид не шевельнулся. Только вздохнул, глубоко и протяжно, словно застонал. Мэттью застыл, оглушенный собственным сердцебиением. Он не понимал наверняка, что именно происходит, но вся эта картина вызвала у него тянущее тревожное чувство под ложечкой. И в то же время — лихорадочный жар во всем теле. Ему нельзя здесь быть. Но можно ли оставить Дэвида одного?       Бесшумно положив трубку на тумбочку, Мэттью помедлил, рассматривая блаженное лицо Дэвида. Взгляд скользнул ниже, вдоль шеи, к острым ключицам, а от них — к краю изумрудной простыни. Его кожа казалась нежной, как шелк, которым он был укрыт. Мэттью даже протянул руку, чтобы коснуться ее хоть кончиком пальца. Но Дэвид вдруг снова вздохнул и приоткрыл глаза. Сейчас они напоминали два драгоценных зеленых камня с узкой точкой зрачка. Влажные, затуманенные, они смотрели словно сквозь Мэттью.       — П-простите, Дэвид, я стучал… — прошептал Мэттью, отступая к двери. — Я подумал… Дэвид?..       Тот не отозвался. Ресницы затрепетали и снова опустились.       С шумом втянув в себя густой от сладкого дыма воздух, Мэттью развернулся на пятках и выскочил из комнаты, плотно закрыв за собой дверь.       Он не помнил, как оказался в своей комнате. Тело сотрясала дрожь. Мэттью глубоко дышал, отдуваясь, как после бега, но сердце все никак не успокаивалось. Перед глазами, стоило зажмуриться, стоял один и тот же образ — нежная кожа под зеленым шелком, приоткрытые губы и жуткий, невидящий взгляд. Мэттью обнял себя за плечи и сделал несколько кругов по комнате. Нельзя было вот так входить в спальню Дэвида.       Виски начало ломить. Мэттью сжал их пальцами, но легче, разумеется, не стало. В голове было колко из-за бессонной ночи, мысли текли тяжело.       Он сел за стол, вынул лист бумаги. Покрутил в руках перо. Глубоко вздохнул, как перед погружением в воду, и принялся писать, быстро, не перечитывая и не останавливаясь, чтобы осмыслить написанное.       «Здравствуй, дорогая Хлоя.       Я скучаю по нашему дому. По отцу. И по тебе. Здесь все слишком чужое и странное.       Мне кажется, из-за последних событий у меня что-то помутилось в голове. Я вижу странные вещи. Те кошмары, что мучили меня в детстве, вернулись. И теперь я едва отличаю их от реальности.       Вчера вечером я видел в зеркале то, чего там быть не могло. Словно кто-то смотрел на меня из него. В комнате я был один, но видел этого другого в отражении так же ясно, как теперь — лист бумаги. Кажется, я теряю рассудок. Мне так не хватает спокойствия нашего тихого дома.       Квартира, в которой я поселился, ни капли на него не похожа. У нее больше общего с храмом тайного культа, чем с жилищем нормального человека. Но хозяин квартиры сразу показался мне очень милым. Он совсем юный, чуть старше меня. И восхитительно, нечеловечески красивый. Ты бы просто дар речи потеряла, если бы увидела. Но с ним тоже что-то не так, Хлоя. Сегодня я вошел к нему в спальню. Разумеется, я не хотел этого делать, но… Нет, это не правда. Я хотел. И просто использовал подвернувшийся повод. Мне хотелось взглянуть, что прячется за дверями. Как выглядит его собственная комната. Его убежище. Знаешь, мы говорили уже несколько раз, а я до сих пор ничего о нем не знаю. Да, это не оправдание. Как бы он ни нравился мне, нужно держать себя в руках.       Но что случилось, то случилось. Я вошел к нему в спальню…»       Мэттью замер над страницей. Перо в его пальцах слегка подрагивало. Буквы плыли перед глазами. Он снова видел смятый изумрудный шелк, свет лампы, пляшущий на обнаженных плечах. Тонкую простыню, почти не скрывающую изгибов обнаженного тела.       С кончика пера сорвалась крупная капля и расплылась на бумаге. Мэттью перевел на нее бессмысленный взгляд. Помедлив, он отложил исписанную страницу в сторону, снова обмакнул перо в чернильницу и начал, медленно выводя каждую букву:       «Здравствуй, дорогая Хлоя!       Я предупреждал, что стану писать каждый день, но можешь выдохнуть — больше одного письма в неделю мне не осилить. Много дел. На работе меня приняли хорошо, мистер Уильямс просил передать тебе теплый привет.       Нью-Йорк прекрасен. Надеюсь, ты сможешь приехать ко мне и взглянуть на город своими глазами. С квартирой мне тоже повезло…»       Письмо заняло около страницы. Закончив, Мэттью спрятал заляпанный чернилами черновик между страницами дневника, подписал конверты и положил в карман пиджака. К этому моменту дрожь окончательно унялась. Его охватило спокойствие на грани равнодушия.       «Нужно сходить и отправить оба письма», — подумал Мэттью, но вместо этого разделся и забрался в постель. Глаза резало, будто в них насыпали песку. Тело было тяжелым и неловким. Растянувшись под одеялом, Мэттью чувствовал, как несется вниз по течению на утлой лодке, покачивающейся на волнах, и их шум отдается в голове болезненными толчками. Он зажмурился и провалился в сон, как в теплую воду.