Посредник

      Сегодняшний день выдался крайне теплым: солнце светило до невероятного хорошо, облака непонятно куда попрятались, и большая часть жильцов еще с утра вывалилась на улицу, резвясь под яркими лучами, вместе играя и явственно получая удовольствие от процесса.       Мама непонятно где пропадала, и Ди оставалось лишь надеяться на то, что она не побежала, вспоминая бурное детство, поджигать хвосты собакам. Впрочем, припомнил Ди, это бы значило, что хвосты она жжет на пару с тетей Анной, что стоило бы того.       Не желая потерять этот день, запершись в четырех стенах, он потратил несколько часов в пиковое время, когда солнце было в самом зените, на то, чтобы прогуляться и смотаться погулять и повеселиться в компании сверстников до ближайшего города, вернувшись уже многим позже.       После этого Ди вернулся на ферму — ему было уже, в целом, несложно ориентироваться в ближайших окрестностях — и, заглянув на полчаса на очередной прием пищи, на котором внезапно нашлась большая часть потеряшек, явно оголодавшая за прошедшее с завтрака время, покинул их компанию, направившись во временно отданную ему комнату.       Сегодня у него были важные дела — требовалось разобрать то, что он отложил на потом ранее, и более удачного момента для этого позднее уже не будет.       Немного передохнув за прошедшие несколько дней, пора было возвращаться к нашим баранам — и потому Ди устроился у себя, преждевременно заперев дверь и изредка поглядывая в окно на резвящихся на улице племяшек-братьев-сестер. Сейчас ему нужно было очень хорошо подумать.       Последние несколько дней, проведенные у себя дома, Ди провел как в тумане — сказывался перманентный недосып, сбитый режим и общая беспорядочность всего происходящего. Большую часть действий он выполнял на автомате, мало задумываясь, лишь плывя по течению и где-то в глубине надеясь, что это все закончится как можно скорее.       Несмотря на то, что он почти перестал анализировать и фильтровать, Ди продолжал ежедневно заносить в блокнот, носимый с собой всюду, всевозможные заметки, исчеркивая страницу за страницей во всевозможных догадках и предположениях. Прямо сейчас, возвращаясь к этому, он не мог вспомнить и половины того, что вносил туда тогда.       Ди почесал затылок, листая блокнот и вспоминая, что помнит последним. Вспоминалось плохо — мозги чем-то напоминали желе — поэтому он, плюнув, открыл на самом начале и постарался сосредоточиться.       Несмотря ни на что, информации было предостаточно — блокнот был толстый, даже массивный, и исписанный почти целиком. Конечно, скорее всего, немалая часть из того, что здесь есть, повторяет одни и те же мысли, но для их обнаружения требовалась, для начала, фильтрация.       Он начал читать выведенные своим же предельно аккуратным и читаемым почерком — плохое состояние явно не было причиной для того, чтобы ухудшить написание — выделяя какие-то основные мысли и выискивая какие бы то ни было закономерности.       По цитатам казалось, что Густав избегал большей части вещей, которые могли бы пояснить Ди те вещи, о которых Глэм никогда не рассказывал по причинам, известным лишь ему самому. Это было очень странно, как если бы два очевидных оппонента на деле играли за одни ворота, но в любом случае усложняло его добычу информации, что было, по факту, самым важным в итоге.       Несмотря на это, зацепки оставались — по всей видимости, он не счел их достаточно важными, или, быть может, решил, что Ди недостаточно умен для того, чтобы сопоставить факты. Или, на крайний случай, местами срывался настолько, что переставал себя контролировать.       И, несмотря на то, что Ди хотелось бы утверждать, что он отстранён от настолько низменной ебанины, помимо очевидного интереса ему теперь хотелось разобраться еще и просто для того, чтобы выебнуться перед больным на голову дедом.       Несмотря на то, что сведения как таковые, по сути, были просто потоком оскорблений, в них можно было выискать крайне важные и интересные моменты, такие как, например, информация о том, что знакомство двух еще просто ребят произошло гораздо раньше, чем Ди полагал до появления в доме второго призрака.       Густав постоянно поминал Чеса как отброса, сломавшего жизнь Себастьяну — слово «Глэм» дед не произносит совершено принципиально — что, логично, означает, что именно из-за него отец в свое время в итоге выбрался из всей этой залупы с прогнившей изнутри аристократией.       Раз он знал Глэма с настолько малого возраста, то, безусловно, был бы замечательным информатором, но… Ди медленно покачал головой из стороны в сторону. Нет. Чес, конечно, тот ещё придурок, но он не станет рассказывать о Глэме личное за его спиной. Он слишком уважает папу для подобного.       Ди помотал головой, выбрасывая подобные мысли из головы. Казалось очевидным, что копать в эту сторону попросту непродуктивно, ведь в единичных моментах Чес бывает просто невероятно принципиальным, наплевав на свой общий крайне развязный образ. Ему нужно было вернуться к блокноту.       «Паршивец посмел выбрать мусор, а не семью» — в один момент Глэм, по всей видимости, совершил итоговый выбор, определивший его дальнейшую жизнь, предпочтя любовь к металлу, группу и истинную свободу давно ненавистному дому.       В целом, это и без того было понятно, но для Ди было важно подтвердить, исключив все возможные «но», что отец в итоге сбежал из дома, сбежал, не имея ни гроша за душой. Видя всего столь идеального и правильного Глэма постоянно, иногда Ди все же забывал, что он тоже — до сих пор? — был бунтарем. Это осознание казалось чем-то очень нужным.       Собирая по кусочкам прошлую жизнь Глэма — ту, в которой его звали Себастьяном, и он жил под постоянным гнетом, привыкшим, что за любой мало-мальский проступок следует боль, но все равно имевшим свои преступно важные секреты — Ди, говоря честно, содрогался, силясь вообразить, что было бы, если бы его самого воспитали в подобной семье.       Несмотря ни на что, Глэм почти всегда был дружелюбен и отзывчив, а Вики с радостью бралась помочь, и его ограничивали далеко не во столь многом, а жизнь в рамках строжайших правил, где шаг влево, шаг вправо — расстрел… Вызывала у него содрогание и нежелание даже представлять, каким бы он вырос в подобной обстановке.       Безвольной марионеткой, существующей лишь для выполнения приказов — Ди поморщился, ощущая горечь от одной мысли — отца? Холодным, отстраненным, но имеющим свои тайны под плинтусом? Безмозглым бунтарем, регулярно получающим за противоправие?       Ди помотал головой. Ему определенно… Не хотелось думать об этом дольше. Одна подобная тема несколько угнетала. Столь ограниченная жизнь казалась ему здесь и сейчас адом наяву.       Несмотря на общий интерес и отсутствие соответствующей моральной установки, нечто заставляло Ди чувствовать себя не очень комфортно, как если бы копание в грязном белье прошлого своего папаши было чем-то невероятно отвратительным. Разборки с прошлым Вики, в противовес, не вызывали даже намека на подобное.       В любом случае, сейчас было уже очевидно поздно раздумывать о чем-то подобном, когда влез в чужое дерьмо по уши.       Но не то, чтобы Ди повернул бы назад даже если бы у него было должное оправдание — он был упорно движим мнением о том, что владеющий информацией владеет и миром.       В его понимании, это значило однозначный отказ от того, чтобы не копать тему только из-за того, что это не твое дело. В конце концов, цель всегда оправдывает средства, да?       Ди со вздохом перевернул страницу. «…виновен в смерти своей матери».       Как способ вывернуть любую ситуацию наизнанку.       Этот момент его зацепил еще тогда: и без того было очевидно, что отношения в семье с таким говнюком не будут здоровыми, но все несколько серьезнее, когда приводит к чьей-то смерти.       Ди оставался крайне задумчивым, обдумывая мысль о том, что, возможно, его дед убил его бабушку, но теперь винит в этом папу, считая, что тот обязан ему просто по праву рождения и воспитания, как если бы дети походили на более самостоятельных домашних животных.       Нет, он никогда не знал ее, но это казалось чем-то, по меньшей мере, важным.       Вспомнив о кое-чем, Ди скривился. Нет, ему определенно не стоило думать об этом.       Блокнот подходил к концу: Ди листал последние страницы, просматривая вписанные цитаты и догадки — как имеющие смысл, так и нет, как полезные, так и не очень. Большая часть из тех, что не оказалась забракована, подтверждала лишь старые сведения, о которых он уже прознал.       На него напала некоторая меланхолия — то, что о прошлом отца требуется узнавать не от него самого, а тщательно фильтруя фразы поехавшего деда, удручало. Это создавало… Дистанцию. Разрушало даже иллюзию целиковой общности, которую Глэм создавал в обыденности.       У Ди никогда не было розовых очков по этому поводу, отец иногда даже пугал его, но он знал, что они обычно бьются вовнутрь — отчего было хорошо с того, что остальные члены семьи упускают эти маячки. Так лучше для них — в какой-то мере. Для самого Ди, впрочем, тоже.       Оставалось совсем немного страниц, и Ди досматривал их довольно рассеянно, больше по диагонали, нежели полновесно осознанно — казалось, что больше ничего действительно интересного не будет, повторы шли за повторами, умиротворяя своей невероятной монотонностью.       Он остановился резко — словно под дых врезали, враз выбив весь воздух. Перепрочел. «Зря, что паршивец уже позабыл линейку»       Линейка… Линейка…       В его голове постепенно, мучительно медленно, но складывался пазл.       Линейка.       Он замер.