Опавшие листья

«Teurer Freund! Жду тебя, люблю и надеюсь на скорую встречу. Твоя Керстен». Эрих поцеловал письмо. Ему казалось, что оно ещё благоухает ее цветочными духами, несущими аромат весны и любви... Ему казалось... Но на самом деле жёлтая почтовая бумага была пропитана боевой гарью и потом многочисленных рук. Война... Teurer Freund... Он представил себе милые губы, шепчущие это ласковое «Teurer Freund». Остались одни воспоминания... Встреча... Когда она будет? Да будет ли вообще? Пуля. Этот маленький свинцовый цилиндрик… и все! Пустота, чернота и... покой. Покой ли? Или тоска по жизни? По молодой жизни, по любви, по этим милым устам... Боже! Сколько можно было читать эти строки, знакомые до боли, эти строки, которыми Керстен заканчивала каждое письмо к нему. Вот уже три месяца, как от нее не было вестей.. Конечно, дело в полевой почте. Война. Русская деревня. Уютная светлая крестьянская изба. Утро. Кажется, прошла целая вечность с того дня, когда ему довелось выспаться в чистой постели. А вчера? Он не хотел вспоминать вчерашнее. Война. Война все спишет. Только он всегда чувствовал себя паршиво после боев. Даже после такого жалкого сопротивления малочисленного партизанского отряда. Кровь. Эрих поморщился и вновь взглянул на красивый почерк своей невесты. Керстен... Как далека и как дорога она в этот момент этому несчастному военному человеку. Война. О, как он ненавидит ее! Скрипнула дверь. Эрих убрал письмо в карман шинели, висевшей на спинке стула и только тогда обратил свое лицо к двери. Опять этот испуганный взгляд. Чем же он так напугал эту девочку? Да, вчера, кажется, накричал на нее. Да что с того, она ведь ни черта не поняла из немецкой речи. Он улыбнулся. Она продолжала стоять в дверях. В руках тарелка с кашей и стакан молока. Завтрак. Да, он проголодался. Вчера ничего не поел. Не было ни времени, ни желания. Деревню заняли ближе к вечеру. Время осталось только на то, чтобы отдать кое-какие распоряжения да выбрать эту девочку. А потом он повалился на кровать и проспал до утра. Эрих подозвал ее рукой к столу. Она подошла и поставила еду перед ним. Русская каша! Эрих тяжело вздохнул. Перловка. Кем он станет после этой войны? Пора позабыть о шницелях, жареных сосисках и тушёной капусте. О баварском пиве! Здесь молоко, ещё тёплое, а на поверхности пузырьки. Полезно для здоровья. А она все стоит. Он указал рукой на стул у противоположного края стола. Она села. Тихо. Он даже не услышал, как скрипнул стул. Сколько ей лет? Пятнадцать, шестнадцать?.. Не более. Светлые волосы стянуты в светлую косу. Наверное, если их распустить, они будут подобны ореолу. Большие серо-синие глаза. Розовые губы, как у Керстен. Нет, у Керстен они более пухлые, более нежные, более сладкие... Он заметил, как она покрылась краской под его пристальным взглядом. Странно, девушки ещё умеют краснеть? - Имя? Он умудрился выучить несколько русских слов и немного мог общаться. Как офицеру, это ему было просто необходимо. - Катя, - тихо сказала она. - Кэтзе, - сразу сказал он, переделав имя на немецкий манер. «Кошечка» сегодня выглядела по-другому. Вчера ее можно было принять за взъерошенного зверёнка. Сегодня же это был уже человечек, и даже очень человечек. Почему он вчера выбрал именно ее? Может быть, потому что она первой попалась ему на глаза. Честно говоря, вчера она показалось ему младше. Быть может. Ему вспомнилась сестрёнка. Он пожалел ее, потому что знал, что ночью будет твориться в деревне. Он не мог осуждать своих солдат — стресс войны... Однако он знал до чего доходят бесчинства, но не хотел об этом думать. Если бы он не взял ее себе, как бы она сейчас выглядела, если бы вообще была жива. Иногда он предупреждал бесчинства, но вчера он слишком устал. Ему очень хотелось спать. Он вновь взглянул на девушку. Красивая немного. Он удивлял своих солдат, что брал себе девушек только для ведения хозяйства. Они даже судачили за его спиной. Ну и пусть, не будет же он объяснять, что для него значит верность своей невесте вопреки всему. Он не мог представить себе, что сможет обнять другую девушку, изменить своей Керстен. Война... Война к верности не имела никакого отношения. А эта девочка боится его именно потому, что считает, что если он не взял ее прошлой ночью, то сделает это к вечеру или вообще прямо сейчас. Можно точно сказать, что у нее дрожат руки. Они дрожат у них у всех. Боится. Странно, но сознание этого придаёт какое спокойствие. Может быть, это чувство превосходства, власти над кем-то. Война... Война — это власть над судьбами солдат, которые доверены ему командованием. Он может сохранить им жизнь или послать на смерть. Может ли? Может ли он предугадать все? Война — это случайность. Случайная пуля срывает все планы. Может быть, кем-то третьим уже уготована пуля и ему. А эта девочка боится его. Боится, потому что сейчас он здесь хозяин. Сейчас, а что потом? А что потом — не важно. Жизнь — это настоящее мгновение, а будущее... Будущего может и не быть. День. Два... Сколько ещё он проживёт. Керстен... Доживёт ли он до встречи с ней? Доживёт ли он до конца войны? А будет ли он, конец? Что там, у главных сил? Он оторван от своих. В этой деревушке он хозяин. Может расставить посты в нескольких километрах, а что дальше? Вот письмо. Оно проходит столько километров и столько видит по пути, но оно молчит и несет в себе только то, что было в нем написано. Так и человек. Может быть, в нем с рождения заложены все его земные дела. Зачем тогда что-то делать, если это будет делаться и помимо твоей воли? Но человеку ведь не ведомо, что это не его рук дело. Как можно такое говорить, когда на твоих руках мозоли от автомата, а ноги стерты от постоянных переходов? Ты собственными руками делаешь свою жизнь, делаешь ее такой, какой желаешь... Желаешь? А разве он желает этой войны? Приказ. Приказ? Воля этого самого третьего лица. Кто же это третье лицо? Подпись фюрера, но если он такой же человек, то и над ним властен кто-то третий. Может быть, это цепочка? Одно звено следует за другим, и каждое предыдущее подчиняется последующему, но кому подчиняется последнее звено? Если цепочку скрепить, то последнее будет подвластно первому. А в замкнутой цепи попробуй отыскать, какое первое, а какое последнее. Так, выходит каждый властен над собой. А кто-о третий? А может это случай? Случайная пуля... Война не мыслима без размышлений о смерти, но почему эти мысли лезут в голову именно сейчас, когда, казалось бы, мирная атмосфера завтрака ничем не напоминает военного хаоса. Война... Она все равно чувствуется во всем. Чувствуется в этом испуганном серо-синем взгляде. Зачем он взял ту девочку? Зачем ему этот взгляд? Отворилась дверь и вошёл адъютант. Совсем мальчик. Недавно из военного училища, но уже гордый от своего не такого уж и завидного положения служки при командире. Глаза горят. Представляю, как ты провёл эту ночь. Кажется, и хмель ещё не прошёл. Конечно же. Русский самогон. Никогда он не станет пить это пойло. Оно так бьёт по мозгам, что утром долго приходится соображать, кто ты. Но парню хорошо, только этот взгляд в сторону девушки.... неужели мало? Эрих махнул рукой, и Катя быстро вышмыгнула из комнаты. Эрих указал на стул, и адъютант сел. Предстоял тяжёлый разговор о потерях. Эрих не любил цифры — всегда они оказывались намного большими, чем хотелось бы. Вот и на этот раз он потерял семь человек, хотя можно было отделаться двумя-тремя или вообще не потерять никого. Он ведь хорошо распланировал атаку, так где же сорвалось? Кто-то нарушил приказ или подвёл его полководческий гений? Адъютант ушёл, получив распоряжение разместить всех по квартирам. Теперь надо было осмотреть деревню, проверить укрепления, взглянуть на своих ребят. Но идти не хотелось — хотелось наслаждаться этой утренней тишиной и чистотой деревенской комнаты. Эрих допил оставшееся молоко и позвал девушку. Катя появилась тут же — будто ожидала его зова. Он попытался вспомнить план избы. Две комнаты — в одной сейчас находится он, а в другой печь, и еще есть небольшие сени. Или он ошибается? Он указал рукой на пустой стакан. Она кивнула и вмиг вернулась с крынкой, чтобы вновь наполнить ему стакан. Из ее косы выбилась прядь и теперь она пыталась сдуть ее в сторону, но потом все же нервно заправила ее за ухо и опустила глаза в пол. Надо было подняться, надеть шинель и выйти во двор, где его уже ждали. А она пусть сидит тут и ждёт его.