Опавшие листья

Эрих вышел на улицу. Солнце совсем не по-осеннему светило ярко, весело пуская зайчики в небольшие лужицы, оставшиеся после краткого ночного дождя, которого он сквозь свой по-мирному глубокий сон не услышал. Он, прищурив глаза, смотрел на мутно-голубое небо с редкими барашками облаков, желая как можно дольше продлить иллюзию мирной сельской жизни. Что-то кольнуло под чёрным мундиром, напомнив в который раз жёлтую осеннюю листву, сметаемую с тротуаров Мюнхена метлой старого дворника. Как часто, спеша в университет, ему приходилось наблюдать эту будничную картину. Становилось грустно по одной только причине — это была не Германия. Он глубоко втянул ноздрями воздух и прикрыл глаза, давая возможность ветерку трепать не по-военному длинную светлую чёлку, ведь он второпях вышел во двор без фуражки, да и шинель была расстёгнута, будто он в спешке накинул на плечи плащ. - Хайль Гитлер! - вернул его к действительности адъютант, который стоял на вытяжку в окружении трех солдат, у которых так ровно были надеты пилотки, что можно было бы даже не пользоваться транспортиром, чтобы определить прямой угол. Эрих огляделся вокруг: было непривычно тихо и чисто, по улице прошествовали три коровы, которых подгонял мальчик лет десяти. По соседству скрипнул ворот колодца, и Эрих обернулся к соседнему двору, чтобы увидеть женщину, переливающую воду в свое ведро. Он ждал иной утренней картины, и этот безмолвный вопрос адъютант легко прочёл в его взгляде и ответил: - Я отдал приказ от вашего имени. Только самогон мы все равно забрали — как-то надо расслабляться. Я велел освободить пять домов, помимо вашего. Будут ещё распоряжения? "Выслуживается", - подумал Эрих, отрицательно мотнул головой и отправился в сопровождении адъютанта проверять посты. На улице людей почти не было, только собаки заливались лаем, но когда парень достал из кобуры пистолет, Эрих осадил его руку. - Не станешь же ты перебивать всех собак. Даже люди не могут контролировать инстинкты, так что же ты требуешь от животных? И все же он откинул ногой дворнягу, но так, что собака даже не заскулила. Он сорвал два яблока со свешивавшейся на дорогу через забор ветки и протянул одно адъютанту. Сам же он быстро справился со своим и выбросил огрызок в кусты перед церковью, на двор которой он вступил, почти что подняв руку для крестного знамения, но под пытливым взглядом адъютанта сделал вид, что вытер ее после яблока о шинель и спрятал в карман. В церкви располагалась школа — вернее в пристройке, которая служила и трапезной, и классной комнатой. Эрих толкнул дверь рукой и нагнулся, чтобы из-за своего высокого роста не удариться о косяк. Старая женщина в накинутой на плечи шали тут же поднялась из-за учительского стола, с неприятным скрипом отодвинув стул, и поздоровалась с ним по-немецки. Он кивнул и попросил адъютанта, который оставался ещё во дворе, дать им возможность поговорить наедине. Эрих смотрел на ее седые волосы, собранные в аккуратный узел на затылке, строгое круглое, изборождённое морщинами лицо, красивый изгиб выцветших губ. И чем дольше он смотрел, тем большим почтением он проникался к деревенской учительнице — она напомнила ему его собственные школьные годы; он даже вспомнил ту книгу, из которой пытался выучить свое первое стихотворение Гейне. Особенно его поразили ее глаза: светло-светло голубые, подёрнутые дымкой, старчески близорукие, но проникающие через маленькие овальные стёклышки очков глубоко в душу собеседника. Он подошёл к распахнутому окну, смахнул с подоконника жёлтую листву и присел на него — будто вновь был учеником, задержавшимся после уроков из-за невыученного стихотворения. - Вы любите поэзию Гейне? Взгляд сквозь очки был удивлённым, и верно - никто бы не ожидал подобного начала разговора от офицера СС, вечером оккупировавшего русскую деревню. - Это ведь не арийский поэт, - начала осторожно учительница, - я предпочитаю Гёте. - А я всегда любил Гейне, - просто ответил Эрих, играя колышущейся от лёгкого ветерка занавеской. - В детстве мне тяжело давалась зубрёжка, и я не мог без запинки прочесть ни одного стиха, поэтому часто оставался после уроков, а потом мне учительница дала томик Гейне, и я выучил все стихи наизусть. Ich weiß nicht, was soll es bedeuten, Daß ich so traurig bin, Ein Märchen aus uralten Zeiten, Das kommt mir nicht aus dem Sinn. * Впрочем, я пришёл к вам не стихи читать. Предстояла очередная лекция о том, что в школе теперь надо давать совсем немного знаний — читать уметь не обязательно, но считать до пятиста было бы неплохо, писать тоже лишнее, лишь научить, как правильно поставить свою подпись. Все остальное время потратить на обучение немецкому языку и прививанию почтения к немцам. Ферштейн — Яволь. Разговор короткий. - А как же поэзия Гейне? Эрих посмотрел на учительницу, пытаясь понять, прозвучала ли в ее старческом голосе издёвка или же нет? Он даже два раза с трудом перекрутил на пальце серебряное кольцо с мёртвой головой — знак принадлежности его к избранным гитлеровцам, которое за девять лет стало ему мало и которое он перестал снимать. - Смертной казнью караются лица, способствующие антинемецким тенденциям или пытающиеся продолжать деятельность, запрещённую организацией, - процитировал Эрих постановление без запинки, не отводя своих голубых глаз от стёкол очков. Вдруг оконная рама хлопнула, и Эрих инстинктивно отпрянул от окна и даже пригнулся. Чтобы сгладить неловкость, он усмехнулся в голос, откинул непослушные пушистые волосы назад, достал из кармана брюк спичечный коробок и закрепил им створку окна. С ветки на ветку весело чирикая перескочил воробей. Эрих подавил улыбку, вернул лицу прежнюю суровость и обернулся к учительнице, опустившейся ещё в начале его речи на стул, которая сейчас даже не шелохнулась. Она смотрела в окно на противоположной стене и видела ту же картину. Эрих взял стул и уселся напротив нее. - Вы любите осень, фрау шульлерерин? Она медленно перевела взгляд на него, и ему показалось, что ее когда-то красивые губы дрогнули в улыбке. - Люблю. Особенно сейчас. Это у вас ещё весна, а у меня уже глубокая осень. Как листья с того дерева, с моей головы слетают волосы, и неумолимо приближается зима — я уже чувствую ее холодное дыхание. - Ещё достаточно тепло, - Эрих с шумом вдохнул прохладу сентябрьского дня — они сидели на сквозняке. - От вас веет холодом. Он прикрыл окно, и вернулся к столу. - Мы не такие уж и страшные, - он опустился на стул. - Я не причинил вам никакого вреда — ни вам, ни кому бы то ни было в этой деревне, и не собираюсь этого делать, если... - Это ваше вечное «если»... - Хорошо, - он выдержал паузу, - вы не находите, что наш разговор беспредметен? Вы, русские, прирождённые ораторы с философской душой, нас этому учили. - Тогда вы должны знать, что русский никогда не пойдёт на предательство. - Да, - ухмыльнулся Эрих, - Ваши полицаи намного свирепее наших солдат. - В каждом народе есть трусы, но есть и герои. Она гордо выпрямилась и насупилась, превратившись в одно мгновение в маленькую тщедушную старушонку, зябко кутающуюся в огромную вязаную шаль. - Я ведь не толкаю вас на предательство, - продолжал спокойно Эрих, сводя длинные, когда-то явно холеные, а теперь мозолистые пальцы в замок и снова разводя их. - Сотрудничая с нами, вы, напротив, поможете своему народу. К тому же, у вас ведь нет дома с огородом, вы живете при школе — так ведь? Мы выделим вам паёк. - Спасибо, - саркастически процедила сквозь зубы учительница. Эрих вновь поднялся и заходил по классной комнате. Часы с кукушкой, совсем не предназначенные для школы, мирно тикали, отсчитывая секунды тягостного молчания. - Человека нельзя заставить делать что-то против его воли. Должно прийти осознание того, что это нужно тебе, что это исходит от тебя самого, а не от кого-то внешнего, - тихо нарушила молчание старушка. - Конечно, можно заставить выполнять приказы. Вы очень хорошо научились это делать, я помню ещё первую войну, тогда я была санитаркой. Но в глубине души зреет зерно протеста и с каждой минутой, с каждым вынужденным шагом оно растёт и когда-нибудь прорастёт. Неважно, сколько для этого потребуется времени, но рано или поздно оно даст росток. Вы пригрозили мне смертью, но она и так ждёт меня у порога. Эрих смотрел на нее, стараясь запрятать подальше в память воспоминания из детства и вспомнить слова Гиммлера, адресованные его поколению: «Я хочу воспитать жестокую, властную, свирепую молодёжь». Он вновь провернул кольцо на своем пальце, и молодёжь, от которой должен был содрогнуться мир, в его лице сейчас сказала очень сухо женщине, которая годилась ему в бабушки: - Смерть смерти рознь. Вы боитесь боли? - Да, как и любая женщина, я боюсь боли, но сравнима ли душевная боль с физической? Я слишком много боли изведала на своем веку: потерю отечества, изгнание родных, расстрелы сыновей... Взгляните на меня. Похожа ли я на сельскую учительницу? Эрих отрицательно мотнул головой. - Сельские учителя не говорят на таком чистом немецком. Уверен, что и по-французски вы можете не задумываясь прочесть Верлена, так ведь? Она усмехнулась и сказала тихо: - Я согласна, но не думайте, что вы запугали меня. Я слишком стара, чтобы бояться, но мне страшно за детей. Я нужна детям, нужна... особенно сейчас. И именно это удерживает меня в повиновении. Единственная связь человека с жизнью — это сознание своей нужности. Как только ты теряешь это, жизнь становится пустой... Жизнь только для себя — это уже не жизнь. Кроме моих учеников, у меня никого не осталось. - Так вы воспитаете послушных слуг фюрера? - Вы же сами сказали, что наш разговор беспредметен. Я буду читать им Гейне. - Завтра ваш первый урок по новой программе. Быть может, я загляну послушать своего любимого поэта в вашем исполнении. Он уже направился к двери. - У меня к вам просьба, - вдруг сказала учительница, и за стёклами очков верный слуга фюрера увидел росинку слезы. - Отпустите в школу Катю, вы ведь взяли ее себе... Ни один мускул на лице Эриха не дрогнул, и слова его снова прозвучали как зубрёжка — быстро и чётко: - Не устраивайте никаких попоек с русскими и не вступайте в связь с русскими женщинами и девушками. Затем добавил спокойным голосом: - Ей нечего делать в школе. Она и так уже знает слишком много. У вас есть перевод Гейне? Дайте мне книгу, я передам ей. Учительница поднялась со стула и медленно направилась к этажерке, будто каждый шаг давался ей с трудом. Эрих смотрел, как она своими скрюченными пальцами перебирает корешки книг, и вот она уже идёт к нему с маленькой книжкой в руках, изданной ещё при старом режиме. - Катя сирота, - сказала учительница, - мать ее умерла давно, на отца и брата недавно пришли похоронки. Он молча взял книгу и вышел, бесшумно прикрыв дверь. Адъютант, куривший на крыльце, тут же вскочил, отбросил окурок и вытянулся перед офицером, потом проследил за его взглядом, окончательно затушил сапогом окурок, поднял его и сунул в карман. Они молча прошли по главной улице к дому, не обращая никакого внимания на взгляды из-под занавесок. У калитки они остановились и стали следить, как Катя с трудом крутит ручку колодца и ставит полное ведро на землю. Она уже хотела поднять его, чтобы перелить в принесённое ей пустое ведро, как сидевший на крыльце солдат отставил автомат в сторону и в два шага оказался подле нее, только вместо того, чтобы взять ведро, он схватил ее за руку выше локтя и стал что-то говорить ей прямо в лицо. Девушка попыталась высвободиться, но тот резко рванул ее на себя. - Вальтер! Эрих не сделал и шага за калитку, он знал силу своих лёгких. Солдат тут же отпустил девушку, и та кинулась в дом, забыв про ведро. Адъютант открыл калитку, и Эрих медленно прошествовал к колодцу. - Увижу, что пристаёшь к девочке, пойдёшь под суд, а на суде председательствую я, и моё решение обжалованию не подлежит. Ты забыл заповедь немецкого солдата: оружие иметь при себе! Всегда и всюду! С криком «Хайль Гитлер», солдат тут же кинулся к крыльцу и перекинул через плечо автомат. Адъютант перелил воду и понёс ведро в дом. Эрих медленно пошёл следом, листая по дороге томик стихов — на левой странице был оригинальный вариант, а на правой русский перевод. Он нашёл свое любимое стихотворение уже в избе и поманил к себе девушку, спрятавшуюся за печкой. Адъютант бесшумно удалился. Катя, нервно теребя конец косы, прошла за немцем в комнату и села на указанный стул. Он положил перед ней раскрытый томик и указал на первую строку стиха. Она, запинаясь от страха, начала читать: Большая дорога - земной наш шар.       И странники мы на свете. Торопимся словно бы на пожар,       Кто пеший, а кто и в карете. Мы машем платком, повстречавшись в пути.       И мчимся, как от погони; Мы рады б друг друга прижать к груди.       Но рвутся горячие кони. Едва лишь тебя на скрещенье дорог       Успел, о принц, полюбить я. Как снова трубит почтальона рожок -       Обоим трубит отбытье. Он стоял сзади, и руки его лежали на спинке стула. Девушка сидела на самом краю, боясь ненароком откинуться назад. Когда наступила долгая пауза, Эрих понял, что она закончила читать, тогда он, прикрыв глаза, по памяти стал читать оригинал. _____________ * (нем.) И горюя и тоскуя, Чем мечты мои полны? Позабыть все не могу я Небылицу старины.