Опавшие листья

Катя покраснела так мило: осталась вся бледная, только вот щёчки да мочки ушей вспыхнули заревом пожара. Ее смущение передалось и ему. Стало как-то по-мальчишески неловко стоять перед этой юной особой обнажённым по пояс; не желая того, выставлять напоказ мускулистую, все ещё сохранившую мимолётный военный загар грудь. Эрих едва приподнял в улыбке уголки губ и сделал решительный шаг к стулу, на ночь превратившемуся в вешалку. Одной рукой он стащил со спинки защитного цвета рубашку, быстро застегнул ее и стал завязывать чёрный галстук. Мундир он надевать не стал. В комнате было душно, ведь он не открыл с утра окна, потому что помнил, что оконные рамы скрипели, и не желал разбудить адъютанта и трех солдат, которые спали в соседней комнате. Да и саму Катю рано будить тоже не хотелось. Сам он отоспался за две первые ночи в деревне, и вот уже который день ложился поздно и вставал с рассветом — будто древнегреческий воин, который спал по четыре часа. Сон снова стал беспокойным — за эту неделю на воздух взлетело два состава, а ежедневное прочёсывание леса результатов не давало. Все было так спокойно, будто леса вымерли, и взрывчатка на рельсах вырастала сама собой. «Партизаны должны беспощадно уничтожаться в бою или при преследовании», только как выполнять данный приказ, когда эти люди подобны бесплотным духам. В деревне должен быть осведомитель, только Эрих не мог его вычислить. Перед ним лежал список жителей — можно даже было бы сказать жительниц, потому что мужчин призывного возраста не осталось, стариков он хорошо проверил, и ни один мальчишка не остался в стороне. Все подростки до вечера были в школе, даже пастух, которого он заподозрил первым, и отправлял теперь в поле только в сопровождении своего солдата. С женщинами было сложнее, но и им он запретил покидать дворы без особой надобности. А с темнотой наступал комендантский час. Последние ночи он ложился спать в рубашке, ожидая партизанской вылазки в любую минуту, и только сегодня снял ее из-за жары. Каждое утро он начинал с просмотра карты, на которой были отмечены основные потери за 1942-ой год. Он знал их наизусть вплоть до числа погибших. 5 апреля они потеряли 265 человек и склад с продовольствием в Большой и Малой Зуевке, большие потери были и в деревнях Большой Клинец и Кипино. Именно тогда было принято решение подтянуть в партизанский край снятые с фронта полевые войска и специальные части и подразделения СС для проведения в районе Демянска крупной карательной операции. Так офицер СС Эрих Шиллер оказался здесь и стал свидетелем того, как 4 мая были разгромлены гарнизоны сразу в четырёх деревнях: Дорошкино, Заполье, Рыси и Дегтярево. Успехи его гарнизона были мизерными — даже при поддержке авиации они смогли оттеснить партизан лишь от дороги, идущей из Чихачево на Старую Русу. Они потеряли телефонную связь со штабами группы «Север» и 16-ой армией, а после разгрома 163-ей пехотной дивизии, 10 июня было принято решение о повсеместном отступлении на исходные рубежи. С тех пор были постоянные стычки с партизанами, и началась настоящая железнодорожная война с подрывами эшелонов. В край снова стягивались силы для карательных операций, и ещё август порадовал успехами на Сталинградском направлении и под Ленинградом. Только сейчас в его деревне все было плохо, особенно испуганный румянец на щеках его вольфхена, ведь испуганный враг — самый страшный враг, с испуга всякое можно натворить. Эрих свернул карту и убрал ее во внутренний карман мундира, который продолжал висеть на стуле. Катя поставила завтрак на стол. Теперь это были две тарелки. Обнаружив, что она ничего не ест, кроме воды, хлеба и яблок из сада, он заставил ее составлять ему компанию за столом три раза в день. Днём к ним присоединялся ещё и адъютант. А утром никто не мешал читать стихи Гейне — она по-русски, он по-немецки. За эти несколько дней она выучила немного немецких фраз, а он, соответственно, русских. Вечерами они долго сидели вместе и повторяли названия предметов. Его забавлял ее милый акцент. Он действительно получал удовольствие от общения с ней и надеялся, что это взаимно, хотя было видно, что вольфхен еще не превратился в хезхена, и не доверяет ни одной его улыбке. Эрих так и не отпустил ее в школу. Катя вообще ни с кем не общалась и не покидала дом. Он понимал, что она может стать прекрасной приманкой для партизан, и ей ничего не стоит отравить его — быть может, это была ещё одна бессознательная причина посадить ее с собой за стол, хотя если она задумает бытовую диверсию, то будет готова к смерти. Война не время для улыбок и танцев, но ему безумно хотелось танцевать. Повязка на руке указывала на его принадлежность к новому дворянству, но и старой прусской знати он тоже приходился не пасынком, поэтому ему в детстве успели привить любовь к музыке и танцам. Адъютант раздобыл патефон, и теперь после вечернего обхода он учил Катю танцевать. Первый танец дался обоим с трудом. Она отдавила ему все ноги, ее жутко трясло, она была готова разреветься, потому что не сомневалась, чем закончатся танцы, а ему не хватало знания русского, чтобы успокоить ее. Второй и третий вечер прошли спокойнее, а на четвёртом уроке у них даже получилось подобие танца. Утром стихи, вечером танцы — наверное, офицер СС Эрих Шиллер позволяет себе лишнее в боевых условиях, когда за неделю он не обнаружил ни одного партизана, и все же это намного лучше, чем пить... Она все ещё смотрит на ноги и старается просунуть свой ботинок аккуратно между его сапогами, не задев ненароком брюки, рука ее тоже еле-еле касается чёрного мундира. Губы едва шевелятся — она отсчитывает шаги. Короткие кудряшки треплет сквозняк, то и дело кидая их на глаза, но вторая рука крепко лежит в руке немца, поэтому остаётся только морщить носик, который щекочет непослушная волосинка. Катя немного дрожит — наверное, накинутый на плечи платок не спасает от сквозняка, это он привык к холоду и лишь глубокой ночью закрывает окно. Сейчас закреплённая спичечным коробком створка мерно колышется от усиливающегося ночного ветра подобно метроному — бум, бум, бум. Катя делает неловкий шаг и все-таки наступает на сапог немца, или он сам сбился с такта и завалил ее на пол, толкнул под кровать за секунду до того, как несколько гильз ударились о противоположную стену. Она зажала уши руками, и все равно услышала треск рвущейся материи, когда его сапог наступил на подол ее юбки. По полу проехал приклад автомата и сапоги исчезли по направлению к открытому окну. Дом наполнил шум бегущих ног. Автоматные очереди прорезали ночную тишину. Безумно залились лаем дворовые собаки. Заскрипела калитка. Из трубки патефона лились звуки вальса. Катя поднялась с пола, подтянула юбку и подошла ко второй кровати, на которой теперь стоял патефон. Взгляд ее следил за мелькающими дорожками пластинки, в ушах скрипела игла. Она выключила патефон и подняла с пола пустые гильзы, сжала их в ладони и заплакала. В себя ее привели звуки вальса. Она вздрогнула и подняла опухшие от слез глаза на Эриха, который стоял к ней спиной, уперев руки в железную витую спинку кровати и следил за бегущей в музыкальном водовороте пластинкой. Окно было плотно затворено. В соседней комнате ещё кто-то копошился, но через мгновение все стихло. Только собаки продолжали лаять, да где-то трещал мотор мотоцикла. Катя сидела на полу. Эрих обернулся к ней. Чёлка его прилипла к вспотевшему лбу, и две едва заметные при свете дня морщины чётко прорисовывались под волосами. Он рывком поднял ее с пола и сильно сжал руку, отводя ее в сторону - мёртвая голова на перстне больно впилась в кожу девушки, но она даже не поморщилась. Его рука легла на неловко перекрученную резинку юбки. Она положила ему на плечо сжатый кулак. Носок его сапога коснулся ее ботинка, давая понять, что пора начать двигаться. Она осторожно сделала шаг в сторону. Он увлёк ее назад, затем резко убрал руку с талии, разжал ее кулак, и гильзы звонко ударились о половые доски. Она внутренне сжалась и закрыла глаза. После возвращения он не произнёс ни слова. Сейчас он так же молча вытолкал ее из комнаты, протащил через вторую под удивленный взгляд приподнявшего с кушетки голову адъютанта и толкнул ее в сени, где она спала, даже не взглянув, куда она упала. Катя же не подняла головы, пока его гулкие шаги не стихли, и дверь в его комнату не затворилась. Тогда она села, подтянула под себя ноги и заплакала, и ещё долго слышала сквозь свои всхлипывания звуки вальса. Утром Эрих в полном облачении, даже в накинутой на плечи шинели сидел над картой, которую не убрал при ее появлении. Он посмотрел на нее долго и пристально. Катя опустила глаза и продолжала стоять в нерешительности с подносом. Он видел, как колышется молоко в стаканах. Он медленно свернул карту и оставил на столе, вместо того, чтобы убрать как всегда в карман мундира. Они ели молча. Он даже не смотрел в свою тарелку. Он не сводил взгляда с ее лица. Руки девушки тряслись, и ни одной полной ложки она не смогла донести до рта. Он толкнул в ее сторону раскрытую книгу, она проехала по столу и, наверное, упала бы на пол, если бы Катя, со звоном бросив ложку в тарелку, не поймала ее у самого края. Голос дрожал, слова путались, когда она читала: Нет, в безверье толку мало: Если бога вдруг не стало, Где ж проклятья мы возьмем, - Разрази вас божий гром! Без молитвы жить несложно, Без проклятий — невозможно! Как тогда нам быть с врагом, - Разрази вас божий гром! Не любви, а злобе, братья, Нужен бог, нужны проклятья... Она не успела дочитать. Эрих вскинул голову на звук мотора мотоцикла, без стука отворилась дверь и после быстрого «Хайль Гитлер» адъютант протянул офицеру бумагу. Тот схватил ее, пробежал глазами, взглянул на наручные часы, сунул бумагу в карман и вышел вслед за адъютантом из дома. Скрипнула калитка, на улице началась суматоха. Собаки вновь залаяли и послышалось несколько пистолетных выстрелов. Псиный визг и снова заливистый лай. Чей-то плач. Немецкий окрик. Мотор мотоцикла. Катя вытерла рот рукой, обтёрла ее о юбку, взяла карту, пробежала ее взглядом, вновь свернула и положила в томик стихов как закладку на недочитанной ей странице. Она поставила на поднос две тарелки и свой стакан. Его недопитый стакан молока она оставила на столе рядом с книгой. Она скользнула взглядом по полу, нашла все гильзы, бросила их на поднос и вышла из комнаты. В своем закутке она села поближе к окну, вытащила из угла иголку с ниткой, подтянула к коленям юбку и стала штопать оторванный вчера подол, не обращая внимания на уличный шум. Шум нарастал. Собачий лай слился с рокотом моторов. Катя выглянула в окно. В деревню входил новый немецкий гарнизон. Эрих стоял у калитки. На обочине, рядом с его машиной, затормозила новая, мотор рыкнул и затих. Дверца хлопнула, и к калитке бодро зашагал высокий мужчина без шинели, в чёрном мундире и фуражке с серебром. Плечи Эриха распрямились, и он даже стал выше ростом. Оба офицера СС стояли в профиль и были суровы. Катя смотрела на них, как заворожённая, и уколола себе палец иглой. Когда скрипнули ступени крыльца, девушка юркнула за печь и слилась со стеной. Эрих не позволил себе улыбнуться, подавив искру радости холодной военной гримасой. Он спокойно, без эмоций, выслушал рапорт и отдал необходимые распоряжения по квартированию новоприбывших солдат. Он сделал шаг в сторону дома, спиной чувствуя взгляд стальных глаз и мерное похрустывание ещё не разношенных сапог в такт его шагам. Эрих не обернулся, но и не затворил за собой дверь ни в сенях, ни в своей комнате. Обе двери затворились плотно, без скрипа. Эрих обернулся и тут же ощутил железную хватку дружеских рук на своих плечах и впечатался в грудь своего друга по эсэсовской школе.