Опавшие листья

Эрих не мог оторвать взгляда от вальяжно откинувшегося на кровати мужчины с аккуратно подстриженными льняными волнистыми волосами. Он скинул мундир и сапоги, даже ослабил галстук, но при этом совершенно не стал выглядеть по-домашнему, как было когда-то... давно, почти десять лет назад. Нет, девять, если быть точным — они ведь познакомились в 1933 году во время последнего набора в школу СС. Эрих крутил в руках пустой стакан с белой каёмочкой от бывшего в нем когда-то молока. Крутил просто, чтобы заполнить неуместную паузу. Друг ни о чем его ещё не спросил, просто рухнул на кровать и изучал потолок. Вернее он успел задать вопрос, но Эриху так не хотелось его обсуждать, и он даже не улыбался, особенно после перепалки с тем, кого просто хотелось прижимать к груди и молчать. - Да ты смеёшься надо мной! - была первая реакция друга. - Я сейчас же пойду и найду себе лучшую фройляйн. - Здесь пока что командую я, и ты, Дитрих, в данный момент подчиняешься мне. - Ты окончательно спятил в этой дурацкой стране. Как понимать этот твой замечательный приказ? - А приказы понимать не обязательно, их надо просто выполнять. Дитрих ничего не ответил и стал раздеваться. Сейчас в молчание прошло более пяти минут, и Эрих начинал нервничать, будто специально на личном уровне обидел друга. - Вот ты понимаешь, почему мы здесь? - вдруг сказал он, хлопнув стаканом по столу — будто продолжая оборванный разговор. - Почему мы ведём эту дурацкую войну такими дурацкими методами? Господство арийской расы. Мы ведь хорошо учились в школе, и знаем, чем заканчивается подобное — Александр Великий, Цезарь, Наполеон... Та же участь ждёт и третий рейх. Дитрих молнией вскочил с кровати, вырвал друга за плечи со стула и впечатал в стену. - Что ты несёшь, Эрих! - прошептал он ему в самое лицо, - Да за такое... Эрих скинул его руки, и вернулся к столу, но сказал уже тихо: -Прекрати, Дитрих. Мы ведь с тобой друзья, и хотя бы при тебе мне не надо лицемерить. Что же это за война, когда сидишь в русской деревне, как дурак, и ждёшь, когда крестьяне нападут на тебя. Так ли воюют воины-победители? Нет, так воюют приговорённые к смерти. Мне надоело все, хочу домой, черт бы побрал всех этих генералов. Дитрих рассмеялся. -Наконец-то я все понял, а то было подумал, что ты забыл наши клятвы и смысл твоего перстня. Скучаешь по своей Керстен, по ее вкусным губам... Бедный Вертер! Как там было у Гёте, а? Ты же у нас любитель книжечек. - Не помню, - с сарказмом отозвался Эрих и тяжело опустился на стул, - Я уже давно ничего не читаю, кроме депеш недельной давности. - Так уж ничего, - Дитрих взял со стола томик стихов Гейне и покрутил в руках. - Таких, как ты, война не меняет. Спорю, что найду у тебя в кармане письмо, пахнущее ее духами. Он быстро, как только умеют делать мальчишки в школьные годы, подпрыгнул к Эриху. И пока тот соображал, что происходит, вытащил письмо и отпрыгнул с ним к окну. Эрих вскочил, опрокинув стул, но Дитрих уже стоял на подоконнике. Немного скрючившись, потому что высокий рост не давал возможности выпрямиться. Но письмо он держал все равно на недосягаемом для друга расстоянии. - Ой! Оба офицера обернулись к Кате, которая замерла в дверях с подносом, на котором была крынка молока и стакан. На часах был полдень, и она даже в суматохе, вызванной приходом подкрепления, не забыла про привычку немецкого офицера, которому прислуживала. Дитрих тут же спрыгнул с подоконника и по привычке хотел было одёрнуть мундир, но лишь затянул галстук. Оба в этот момент выглядели как нашкодившие школьники, которых застукала на месте преступления младшая сестра. - Поставь на стол, - сказал Эрих по-немецки. Катя подошла к столу оставила поднос, сделала книксен, который она теперь в отличие от танцев, умела делать в совершенстве, и удалилась, тихо прикрыв дверь. - Молоко? - на лице Дитриха появилась брезгливая гримаса. - Я даже смотреть на него не могу. - Я в детстве очень любил молоко, пока в школе нас всех не опоили этой кофейной бурдой с чем-то похожим на молоко. А тут я уже вторую неделю выпиваю по стакану молока, и чувствую себя очень хорошо. Дитрих даже хохотнул. Впервые, и совсем не зло. И даже без сарказма, а как тогда, давно... - Ну я думаю, что это не только благодаря молоку... Держи! - он сунул ему в руку письмо. - Ты ей тоже про это написал? Или это будет твоя маленькая военная тайна? Эрих быстро вернул письмо в карман и непонимающе взглянул на друга, а тот, собрав лоб в две морщинки, махнул рукой в сторону двери. - Про то, что воздержание у тебя распространяется только на подчинённых. Эрих зло оттолкнул друга от стола. - Дитрих, ты о чем? Надеюсь, не о том, что я подумал? Второй офицер снова наморщил лоб и театрально изрёк: - Ты не читал последнего послания Гиммлера? «Это расовая борьба. Русские звери. У нас кровь лучше, сердце - тверже, нервы — крепче». Согласен? Только вот помимо нервов у нас есть ещё кое-что. Останься я поэтом, то сказал бы так. Возможно, в это страшное военное время верным себе остался только легкокрылый Эрот, не знающий ни границ, ни национальностей, ни друзей, ни врагов. - Дитрих, я второй раз спрашиваю. Ты о чем? - Ну не о письме милой Керстен, конечно! - Дитрих всплеснул руками, будто провинциальный актёр. - Если ты намекаешь на мою связь с моим вольфхеном, то спешу тебя разочаровать — у нас чисто платонические отношения. Ты и представить себе не можешь, как она скрашивает моё одиночество. - Ну что же тебя останавливает? Бред, который вбили в твою глупую голову в школе — я до сих пор вижу тебя с синим бантом! А, 9 ноября сколько лет минет? Девять? Клянусь тебе, Адольф Гитлер, Тебе — фюреру и канцлеру германского рейха, быть верным и храбрым. Я торжественно обещаю тебе и назначенным тебе начальникам хранить послушание до самой смерти и да поможет мне бог! Жаль, день, а не десять часов вечера и факелов нет, поэтому трепета не чувствуется. - Прекрати паясничать, Дитрих! - Мне собственно плевать на все это. Теперь уже плевать. Поленья сгорели и огонь потух сам собой. Фанатизм свойственен молодости. Теперь я живу не для фюрера, сейчас я живу для себя. И если эта идеология помогает мне жить, я всей душой уверую в эту новую немецкую религию, хотя и не верю в святость нового немецкого бога. Хорошо, что в 1933-ом мы были последние, кто верил в господа Богу и потому в Германию, которую он сотворил по своему подобию, и фюрера, которого он нам ниспослал. Ответь мне, Эрих, неужели после Керстен у тебя никого не было? Сколько лет прошло? Три года? - Дитрих, я не хочу этого разговора. - Это одно из преимуществ войны, о котором говорили ещё древние греки и римляне — брать любую понравившуюся женщину. - На что ты меня толкаешь? На предательство самого себя? Это мои жизненные принципы? Дитрих положил ему руку на плечо и сказал тихо и вкрадчиво, как неразумному ребёнку: - У войны свои принципы. Эрих скинул его руку и отошёл к столу, поднял крынку, покрутил в руке и поставил обратно. - У войны, - он поджал губы, - А что будет, когда война закончится? Я верю в то, что она закончится, - повторил Эрих скорее для самого себя, - И если нам посчастливится дожить до этого дня, то что тогда? Как жить? Как без стыда и отвращения смотреть на себя в зеркало? - Глупый мечтатель! Неугомонный философ! Зачем ты вообще надел форму офицера СС?! - Дитрих снова рухнул на кровать. - Такие как ты, могли бы предотвратить эту войну. К счастью, таких идиотов мало. Эрих налил себе молока и залпом осушил стакан. - Ты думаешь русские могут выиграть эту войну? - Любой здравомыслящий человек допускает эту возможность. В войне самое страшное — недооценивать противника. Особенно, когда противник — русский медведь. Послушай, Эрих, - Дитрих сел на кровати, весь подался вперёд и чуть было не простёр руки к другу. - Ты когда-нибудь встречался с медведем? - Только в цирке. - А я был с ним один на один этой весной. - Дитрих встал с кровати и заходил по комнате. -Это огромная тёмная рычащая туша. Она прёт на тебя, не понимая, что у тебя в руках ее смерть. Я свалил медведя четырьмя выстрелами... Это я к тому, что русский мужик, как тот медведь. Пока в руках у нас оружие, он нам не страшен. Но останься мы безоружными, и он задавит нас своей мощью. Дитрих уселся на стул у стены и прикрыл глаза. - Эрих, обещай, что мы устроим какую-нибудь вылазку. Мне скучно просто сидеть и ждать партизан. К черту все эти приказы. Тот ничего не ответил. Дитрих привалился к стене и скрестил на груди руки.