Имя

      — Хината, нам нужно поговорить.       Голос Кагеямы звучит очень тихо, но Хината всё же оборачивается, смотря на друга странным нечитаемым взглядом. Этот день прошёл довольно тяжело для них обоих, и Шоё сам не смог бы назвать причину очень необычного поведения друга. Его постоянное молчание без попытки поддеть или необидно обозвать, как они всегда делают, тяжёлый взор, направленный куда угодно, только не на него. Скорее, Кагеяма даже проявлял сегодня совершенно не свойственную ему доброту и заботу, от которой у самого Хинаты что-то дёргалось внутри, словно говоря: «что-то произошло, и от всех разговоров, особенно на серьёзные темы, ты должен держаться подальше!», и чутьё совсем не подвело. От напряжения, витавшего в воздухе, сердце начинало стучаться чаще, но Кагеяма всё ещё молчал, собирая в голове все правильные фразы. Тишина тянулась долго, и Хината сам прекрасно понимал, что, чтобы настроиться на беседу, нужно всего лишь дать время, но собственное терпение уже было на пределе, как вдруг Кагеяма снова заговорил, при этом отворачивая голову куда-то в сторону:       — Я встретил твоего соулмейта.       Хината вздрогнул, понуро глядя себе прямо под ноги, и от этого Тобио стало ещё совестнее, чем раньше. Единственное, чего он боялся — это снова увидеть тот пустой, разочарованный взгляд, которым Хината раньше смотрел на всех проходящих мимо людей, и осознание того, что это снова может повториться, буквально било по сердцу чем-то острым, заставляя жалеть о произнесённых словах. Хината презирал метку у себя на запястье, даже не встретив свою родственную душу, он с прожигающей ненавистью смотрел на его имя. От его взгляда мурашки обильным табуном проходились по всему телу, и Тобио всё же осмелился подойти ближе, опуская тяжёлую руку на хрупкое плечо Хинаты, который, кажется, стал совсем отрешённым, даже не следя за тем, что происходило вокруг них. Холод всё же пробирал до костей, ледяные порывы ветра забирались под тёплые шарфы, но они совсем не спасали от пронизывающего морозного ноября.       — Я… я рад. — равнодушным тоном произносит Хината, всё ещё смотря под ноги, словно и не чувствуя, как рука сильнее сжимает его плечо, вынуждая хоть немного отвлечься от накатившего раздражения и едва заметного страха.       — Он наш будущий соперник, скорее всего, мы встретимся через несколько месяцев. Я на все сто процентов уверен, что один из наших матчей будет с ним.       Тишина снова затягивалась, и где-то вдали были слышны голоса людей, идущих с работы или куда-то по магазинам, даже смех с далёких детских площадок сейчас казался невероятно громким. Хината поднял молчаливый взгляд, и Кагеяма мог сказать с уверенностью, что это первый и (пока что) единственный раз, когда по одному лишь взгляду Шоё, по его расслабленным плечами и губам, которые он так сильно закусывал, можно было прочитать всё на свете. Совесть снова проснулась в самый неподходящий момент, и Тобио осторожно, насколько это вообще было возможно, обнял друга, слегка прижимая его рыжую макушку к своей груди.       — Что будешь делать? Ты боишься, что он тебя узнает? — прерывает тишину Кагеяма, чувствуя, как сумка с учебниками соскальзывает с плеча, неосторожно повиснув где-то на предплечье.       — Куплю парочку новых напульсников, чтобы он не увидел своё имя, и постараюсь держаться от него подальше. Это всего лишь метка… она ничего не стоит.       Голос Шоё был всё таким же печальным, тихим, словно и не его вовсе. Нет никакого веселья и оптимизма, да и сам Кагеяма никак не мог привыкнуть к этому. В средней школе Хината был весёлым, тот самый парень, который «с вечным зарядом энергии в заднице». Для Хинаты стакан всегда «наполовину полон», а вишни чуть краснее и слаще, чем есть на самом деле. Но вот в старшую школу Хината пришёл совершенно другим. Постоянно озорной, задорный, как мотылёк с разноцветными крыльями, сейчас был равнодушным, холодным и гораздо более отстранённым, чем раньше. Кагеяма не оставлял попыток выяснить в чём дело и лишь позже узнал о разводе родителей, смене фамилии и о том, что любимая сестрёнка Нацу теперь живёт в Токио с отцом, а он с матерью остался в префектуре Мияги.       — Он всё равно тебя не узнает. Я видел имя на его запястье во время тренировок. Он думает, что его соулмейт «Хиираги Шоё». Вряд ли он даже догадывается о том, что это ты. Если ты, конечно, сам ему об этом не расскажешь.       «Это лишнее» — думает Хината, но радоваться всё равно не спешит. За свой эгоистичный поступок он сам будет в ответе, а вот человек останется один, и от этого совесть мучила куда сильнее. Презирать якобы «связь родственных душ» он начал после ухода отца из семьи. Оставив жену только со старшим сыном, он всё же сбежал, и, видя слёзы матери, Хината раз и навсегда запомнил, что нет никаких родственных душ, а всё, что может причинить любовь — это лишь разочарование и боль. Сердце заледенело, хоть мама и пыталась фальшиво улыбнуться, произнося что-то вроде «всё в порядке, Шоё, солнышко, просто настроения нет». Но Хината ей никогда не верил, просто обнимал, а затем уходил в свою комнату, окидывая тусклым взглядом закрытую дверь в соседнюю комнату, где когда-то жила Нацу.       — Тогда я приложу все усилия, чтобы правда не раскрылась.       Хината больше не говорил ничего. Он попрощался с другом, бросив напоследок печальную улыбку, а затем сел на велосипед, уезжая в сторону своего дома. В груди неимоверно жгло. Слёзы всё появлялись на глазах, готовые вот-вот опалить холодные щёки, но Шоё держался, быстрее разгоняясь на своём велосипеде. Он считал поступок друга правильным. Лучше ведь будет, если вместо ненависти останется просто равнодушие? Вот и Шоё считал также, а потому первым делом по приезде домой он заказал новые напульсники, хорошо обхватывающие запястья, а затем лёг спать, стараясь не задумываться о том, что вот-вот произойдёт встреча с человеком, которого Хината всем сердцем желал никогда не встречать. «Я не знаю, кто ты, Мия Атсуму, но я не позволю тебе навредить мне.»

***

      Мия Атсуму был не из тех людей, которые обзавелись целью во что бы то им ни стало найти свою родственную душу. Скорее, ему было просто всё равно встретит он неизвестного человека по имени Хиираги Шоё или же нет, но тот странный взгляд, которым окинул его метку связующий Карасуно, до сих пор заставлял Атсуму задумываться о возможном исходе новой с ним встречи. С самого начала очень хотелось поинтересоваться, что же не так с его меткой и почему долгое молчание и странный взор, который Тобио переводил сначала с метки на его руке, затем на самого Атсуму, стали единственной и столь странной реакцией на увиденное имя. В мыслях была только одна фраза «он с ним знаком, и я должен всё разузнать об этом Шоё», но тренировки стали ещё более усердными, а упражнения — изматывающими. После них хотелось просто посетить душевую, подшутив при этом над сварливым Сакусой, а затем уйти спать, дав возможность телу полностью восстановить силы. Возможности для разговора подыскать всё не удавалось, а Тобио между тем полностью адаптировался под местную атмосферу, да и с Хошиуми начал проводить куда больше времени. Позже Атсуму узнал, что метки на их руках полностью себя оправдали. Кажется, в новом «Маленьком Гиганте» Тобио видел настоящие крылья.       Но мысли, что тот самый Хиираги Шоё учится вместе с Кагеямой, совершенно не давали покоя. Однако Атсуму больше не спрашивал ничего, касающегося собственной метки и загадочного имени. Почему-то уверенность в том, что они встретятся на национальных, совсем не покидала его, а даже наоборот. Такой же озадаченный взгляд вернувшегося брата заставил поволноваться даже Осаму, но вида, что его это действительно интересует, он старательно не подавал, хоть и пытался пару раз узнать о причинах столь странного и тихого поведения. Но позже Атсуму и сам пришёл в норму, посвятив себя полностью тренировкам в новых подачах. Хотя на разговор его сумел вывести капитан. Кита всегда был чересчур внимателен к каждому игроку своей команды, и не заметить отсутствие привычной лисьей ухмылки Атсуму он просто не смог. Что же там происходило за закрытой дверью, Осаму долго гадал, но всё же очень понадеялся, что капитан раз и навсегда сумеет вправить мозги его несносному братцу.       Однако время шло нещадно быстро, и вот уже по истечении нескольких месяцев, когда автобус загружали спортивными сумками, Атсуму снова вернулся в прежнее состояние, хотя к его уже «привычному» поведению добавилось нетерпение и откуда-то взявшаяся нервозность. Кита больше не вмешивался, словно всё прекрасно понимал, а Осаму, закусив губу, сжал ладонь рядом сидящего Суны. Тот сразу оторвался от смартфона, а затем опустил голову на чужое плечо, стараясь немного расслабиться. В автобусе было тепло, но Осаму всё равно чувствовал холод его рук и слегка подрагивающие от неудобного положения плечи. Этот год для всех был тяжёлым, но к соревнованиям они готовились основательно. Жаль было только Атсуму, который каждый раз окидывал нечитаемым взглядом своё запястье, проводил по чужому имени пальцем, словно желая стереть чёрные буквы и навсегда оставить их в прошлом. В такие моменты Осаму просто был счастлив, что его соулмейт сидит сейчас рядом и сжимает его руку, пытаясь согреть холодные кончики пальцев.       — Всё ведь будет хорошо? — тихо и неловко спрашивает Осаму, всё также пронзительно смотря на мирно спящего на другом сидении брата. — Он хоть и придурок, но я волнуюсь за него.       Суна не видит смысла отвечать, но всё же кивает, чуть сильнее прижимаясь к тёплому телу. В автобусе было темно, но тихое сопение спящих людей совсем не помогало расслабиться, оставалось лишь надеяться, что всё и правда будет в порядке, пусть хотя бы немного.

***

      — Хината, ты всегда можешь сказать, если тебя что-то беспокоит. — неловко произнёс Тобио, почёсывая затылок. Ему тяжело давались слова утешения, доброта, даже простое беспокойство он проявлял с уже покрасневшими скулами. Хината не мог смотреть на это без улыбки, но сейчас он не поднимал взгляд на внезапно подошедшего друга, продолжая поудобнее закреплять напульсники на своих запястьях. Играть они не мешали, с ними даже было немного легче. Просто от осознания того, что это чёртово имя на его руке никто никогда не увидит, кроме него самого. Тобио тяжело вздохнул, сел на скамейку рядом, помог закрепить второй напульсник, а затем серьёзно посмотрел в медово-карие глаза друга.       — Я справлюсь, Кагеяма… мы все вместе справимся.       В глазах Хинаты была решимость, уверенность в будущей победе, а также желание идти до конца, ломая и уничтожая самые огромные стены на своём пути. Страсть к сражению всегда была в Шоё самой сильной, а его жажда выйти на поле и показать всё, на что он способен, сейчас буквально преобладала в его душе. Но Тобио при всём желании сейчас не смог бы расслабиться. Он видел, как что-то чертовски опасное и незнакомое плещется в глазах Хинаты и каким хищным взглядом лиса-охотника за ним следит Мия Атсуму. От нарастающего духа соперничества внутри появился настрой, и Тобио совсем не хотел ломать его мыслями о том, что будет после матча. Нынешней целью была только победа с силой, упорством и усталостью, вырванная из рук фаворитов национальных соревнований, и Кагеяма совсем не сомневался в том, что сегодняшний командный дух сломить уж точно не получится.       И он оказался, как никогда до этого, прав. Ещё ни одна победа не давалась им с таким трудом и сложностью. Даже матч с Шираторизавой вышел не настолько тяжёлым, как матч с Инаризаки. Хината был истощён, морально практически выпотрошен, но всё же сил у него хватило подойти к сетке и пожать руку проигравшим соперникам. Последние силы были на пределе, но Шоё уходить не собирался, играть в «гляделки» со связующим Инаризаки он даже во время матча не уставал. Атсуму всё время следил за ним, цеплялся внимательным взглядом за чёрные напульсники, что толстыми лентами обхватывали его запястья.       — Когда-нибудь, Шоё-кун, я дам тебе пас. Но прежде уничтожу вашу команду на следующих соревнованиях. — от его урчащего голоса по телу прошлись мурашки, а от тихого, но такого мягкого «Шоё-кун» Хината вздрогнул. Мия умел произвести впечатление хищника, и теперь сомнения в том, что он без проблем и особого труда разобьёт чье-то сердце, просто улетучились, вынуждая опасливо поглядывать на этого человека.       Но Атсуму улыбнулся. Своей привычно хищной улыбкой и колким взглядом, от которого противники должны дрожать и, как осиновые листья, падать без желания взлететь снова. Но Хината не боится. Он смотрит уверенно, косится на опасно протянутую руку, но всё же пожимает, чувствуя, как напульсник слегка соскальзывает с запястья, обнажая краешки букв чужого имени. Атсуму не замечает, стараясь не разрывать зрительного контакта с Тобио, а Хината пытается вырвать руку раньше, чем Мия опустит взгляд. По телу проходит мелкая дрожь, холодные влажные пальцы скользят по горячей ладони, и Хината замирает, всё-таки вырывая руку из чужого захвата.       — Я думаю, нам пора идти в раздевалку. — строго произносит Хината, прижимая к груди руку, на которой красовалось чужое имя. Почему-то в этом месте запястье неимоверно жгло, но Шоё не подал вида, словно старался сделать так, чтобы у Атсуму даже косвенно не могла пробежать мысль, что «Вот он твой соулмейт, бери его и беги куда глаза глядят», но Хината планировал это изначально. Он не позволит такому человеку, как Мия Атсуму, разбить его сердце. Недавняя рана от развода родителей до сих пор не зажила, и, кажется, заживать она пока что не собирается совсем.       Обида Шоё на всех соулмейтов давала о себе знать, но, видя, как Тобио трепетно относится к Хошиуми, он решил деликатно промолчать. Лишь кивнул Коураю, заметив его где-то возле камер, а затем сам потащил Кагеяму в раздевалку, желая поскорее избавиться от липнущей к телу формы и уйти в отель, первым забившись в ванную комнату. Голова от напряжения уже гудела, а ещё и этот Мия Атсуму, решивший следить за ним всю игру. От его взгляда было не по себе, да и чувство возникло, словно Мия прекрасно знает, кто его соулмейт, просто даёт время насладиться свободой, чтобы потом посадить в клетку и никогда больше не выпускать. Страх сковал тело, а Кагеяма лишь сочувствующе усмехнулся, погладив друга по растрёпанным рыжим волосам.       — Ну и идиот же ты. Он же твоя родственная душа. Неужели ты судишь о нём по опыту своих родителей? Не все люди такие.       Хината не знает, что можно ответить. Да, он идиот; да, он судит по одному опыту о всех родственных душах, но страх оказаться таким же, как и мама, брошенным маленьким птенчиком в одном огромном мире, совершенно не радовал его. А Мия Атсуму сам выглядит так, будто бросит его при первой же удобной для себя возможности. Недоверие росло, а совесть из-за собственного эгоистичного поступка начинала медленное проедать душу, словно серной кислотой.       — Я отвратителен, Кагеяма, но я всего лишь не хочу страдать. Это… очень больно — видеть, как убитый горем человек собирает себя по кускам, фальшиво улыбаясь и стараясь выглядеть приветливо.       Тобио всё понимает, хмыкает тихое «придурок», а затем выходит из раздевалки, говоря что-то о встрече с Хошиуми. Хината улыбается на прощание, машет рукой, называет их «парочкой», а после того, как закрывается дверь, позволяет себе вернуть равнодушный нечитаемый взгляд, полный какой-то обиды. На самом деле он много раз задумывался над этим и всегда возвращался к одному выводу. Родственные души не для него, красота навязанных, надуманных чужих отношений начинает вызывать лишь тошноту и отвращение, но с собой ничего нельзя сделать, и вот первый раз Хината ловит себя на мысли, что хочет уехать отсюда и больше никогда не возвращаться. Забыть старые связи, потерять всё, что его связывает с этим местом, и поддаться в пляжный волейбол, который некогда вызвал у него настоящее восхищение. Это кажется единственным правильным решением, но эгоистичность собственных поступков снова режет по больному. Хината отбрасывает все мысли, обещая себе вернуться к ним позже, а затем сам выходит из раздевалки, направляясь в сторону отеля. Ехать на такси не хочется, а небольшая прогулка, кажется, должна помочь освежиться, и Шоё, ни секунды не раздумывая, идёт по дороге, просто надеясь на то, что больше ничто его не побеспокоит сегодня. Однако все мысли разом вылетают из головы, когда, засмотревшись в экран смартфона, Хината врезается в чью-то грудь, роняя телефон на землю. От удара в незнакомца становится неловко, но все негативные мысли вновь возвращаются в голову, когда сверху раздаётся такой знакомый хриплый голос, а его медово-карие глаза встречаются взглядом с хищно-лисьими.       — Шоё-кун! — улыбчиво произносил Атсуму, самостоятельно поднимая чужой телефон с холодной плитки тротуара. — Ты ещё не ушёл, не хочешь прогуляться со мной?       Хината обескуражен, молча смотрит в его глаза, практически не соображая, а затем кивает, сам не понимая, почему соглашается. Но Атсуму оказывается довольно хорошим собеседником. Он не перебивает Шоё, всегда от начала и до самого конца выслушивает его мысли. Да и к слову, не только по поводу сегодняшнего матча. Мия оказывается совершенно не разочарован проигрышем их команды, а на вопрос про это он отвечает словами своего капитана «результат неважен, важен процесс достижения этого результата». Хината от части соглашается, но дискуссию на этом они не заканчивают. Мия заводит Шоё в какой-то парк, а дальше они просто ходят кругами, совершенно не замечая, как вечер медленно подходит к своему завершению. На улицах темнеет, неоновые и другие вывески подсвечивают названия разных магазинов, а на улицу выходит всё больше людей, готовых провести свой досуг за прогулкой по вечернему городу. Но Хината вынужден попрощаться. Он улыбается Атсуму, машет ему рукой, совершенно не замечая, что рукав куртки немного сполз вниз, обнажая несколько букв на его запястье.       — Шоё-кун, кто твоя родственная душа? — внезапно вырывается у Атсуму, и он с волнением смотрит Хинате в глаза, словно боясь услышать из его уст чужое имя. Но снова повисает молчание. Страх сковывает всё тело, и нет другого варианта, кроме как соврать. Выдавать желаемое за действительное — слишком глупо, грубо, эгоистично с его стороны, но другого выхода не просто нет, его вообще не существует.       — Атсухира Юки. — соврал Хината, опуская руку и пряча запястье под рукавом своей куртки. Что-то в сердце начинает очень сильно болеть, и сейчас просто невыносимо смотреть в глаза Атсуму, который словно понял, что его последняя надежда ускользает куда-то далеко, разрывая на части обещание вернуться. Но Мия выдавливает из себя улыбку, ему так больно, но он просто поверил, что Хината его соулмейт, хотя оказалось всё совсем не так.       — Ясно, — улыбается он, чувствуя, как теперь неловко смотреть в медово-карие глаза Хинаты. — но было бы здорово, если бы мы с тобой были соулмейтами, мы бы...       — Нет, не здорово. — резко произносит Хината, перебивая собеседника и отходя на шаг. — Соулмейтов не существует. Родственные души — это всё ерунда, навязанная нам с детства, имя на запястье не показатель того, является этот человек близким нам или нет. Я никогда бы не хотел встречать своего соулмейта, и я очень надеюсь, что этого никогда и не произойдёт. Извини, Атсуму-сан, мне пора.       Хината уходит также быстро, не оборачиваясь, даже не посмотрев на Атсуму, на его погрустневший взгляд и опущенные плечи. Всё это кажется концом, никогда не имевшим продолжения, но Хината чувствует такую же боль, словно что-то очень важное, именно то, что сможет залечить его глубокую рану, оставленную недавно на сердце, остаётся где-то позади, а затем и вовсе ломается. Уличный холод пробирает до костей, ледяной ветер, разгулявшийся с новой силой, заставляет сильнее кутаться в шарф, но Хината уже возле отеля. Он видит, как Кагеяма улыбается Хошиуми, видит, как Коурай отвечает такой же тёплой улыбкой, и он не собирается разрушать эту идиллию.       Уличный холод снова пробирает до костей, и Хината чувствует, как леденеет его сердце.