Имя

      Шоё устал. В съёмной квартире было слишком одиноко и холодно, но тёплые весенние вечера только добавляли пустоты и сырости из-за постоянных дождей. Засыпать было слишком тяжело, особенно смотря на небо, затянутое тяжёлыми тучами, скрывающими за собой яркий свет большой луны и мерцание маленьких звёзд. В эти вечера сон казался непозволительной роскошью, поэтому Шоё никогда не мучил себя попытками погрузиться в желанную темноту и ощутить, как каждая мышца тела расслабляется, позволяя насладиться сладкой дрёмой. Сны всегда были тревожными, оставляли после себя гадкий осадок в практически мёртвой душе, заставляли каждый раз проспаться среди ночи и беспокойно смотреть в окно, ожидая, когда дороги вновь окропят холодные капли весеннего ливня. Часто дожди не позволяли спать спокойно, и это добивало окончательно.       Медленно встав с кровати, Шоё тихо заварил себе кофе и уселся возле телевизора, включая какой-то музыкальный канал. Горячий кофе обжигал язык и горло, пить совсем не хотелось, но и просто так лежать тоже было слишком скучно, поэтому Хината маленькими глотками поглощал горячий напиток, стараясь совсем не вслушиваться в голоса звучащих на фоне людей. От собственного безделья уже разболелось тело, время давно перевалило за полночь, и Шоё сам понимал, что завтрашняя тренировка совсем не станет его щадить только из-за бессонницы и сильной усталости, но иного выхода совсем не было. Хината старался так думать. Ночью в квартире он оставался совсем один, наедине со своими мыслями и воспоминаниями, а рядом были только старые фотографии, потрёпанный мяч, оставшийся ещё со времён старшей школы, и какая-то мягкая игрушка, которую подарил Кагеяма в последнюю их встречу.       Шоё не хотел признавать свою боль, ведь так боялся увидеть в глазах Атсуму разочарование. С момента их первой встречи в новой команде Хината даже не смог с ним нормально поговорить, стараясь каждый раз уводить тему в совершенно противоположную сторону, подальше от меток на руках, соулмейтах и прочей ерунде, которая, по мнению Шоё, могла помешать их общей игре в волейбол. Разговоры про родственные души всегда занимали слишком много времени и эмоций, они утомляли, а Хината до сих пор не рискнул никому признаться в том, чьё имя на самом деле скрывает чёрный напульсник и почему же эта тайна до сих пор хранится под семью замками. Хотя у Шоё были подозрения, что некоторые всё-таки догадались. Сакуса всегда смотрел пристально-тяжёлым взглядом, будто старался выявить в чужих эмоциях эту привычную фальшь, к которой Хината слишком сильно прирос за всё время своего проживания в Бразилии. Но говорить он всё равно не собирается, хоть и замечает иногда, как Атсуму с интересом оглядывает чужие запястья, а затем разочарованно вздыхает, вновь переводя взгляд на волейбольную площадку.       Всё шло постепенно и размеренно. Всё непривычное, незнакомое давно превратилось в обыденность, которой Хината следует каждый день. Это утренняя пробежка, после обеда кофе в небольшом кафетерии не так далеко от спортивного зала, потом снова тренировка и вновь небольшая прогулка, а затем ночь, которая превращалась в обиталище самых потаённых переживаний. Хината никогда не скрывал, что боится, но и никогда не собирался избавляться от этого страха. Пустота внутри давно стала таким привычным делом, что не обратить на неё внимание гораздо проще, чем попытаться хоть чем-то заполнить, особенно тем странным жалким чувством под названием «любовь».       Хината скривился. Кофе остыл, стал на вкус ещё противнее, чем был раньше, от чего желание вылить его в раковину только усилилось. Но живот скрутило спазмом, к горлу подкатила тошнота, а в глазах всё начало мерцать. Шоё знал, что устал, но при всём желании уснуть бы у него не получилось, даже несмотря на то, что завтра вновь ждала изнуряющая долгая тренировка, после которой каждая мышца в теле будет испытывать ноющую боль. Так хотелось сейчас с кем-нибудь поговорить, но время было слишком позднее, чтобы кого-то беспокоить. Поэтому, накинув лёгкую куртку на плечи, проверив состояние напульсников, Шоё вышел из квартиры, аккуратно запирая дверь на ключ.       Прогулка по ночному городу точно бы не помешала, особенно перед недолгим сном, который Хината всё же рассчитывал сегодня увидеть. Но дождь всё же срывался с неба, покрывая поверхность асфальта маленькими капельками. Ощущался совсем не весенний холод, поэтому в обычной ветровке стало слишком прохладно, но домой идти желания уже не было. Квартира снова бы встретила тишиной, едва различимым запахом горьковатого кофе и стуком капель дождя о толстое стекло. Хината чувствовал себя вымотанным, поэтому пошёл в самое знакомое и такое привычное место, где он бывал практически каждый день. Пустой парк, днём наполненный весёлым детским смехом, громкой музыкой и болтовнёй гуляющих людей, сейчас был совершенно пуст. Лишь мигающий фонарь, несколько лавочек, не намокших из-за опущенных веток деревьев, и тишина. Уличная тишина. Такая желанная, словно вновь заполненная разговорами.       Хината не хотел уходить, но и не хотел здесь с кем-нибудь сталкиваться, снова натягивая на лицо фальшивую улыбку. Ойкава оказался прав. Хината превращается в чёртового параноика, который трясётся за всё проходящее. Но словами передать то, что крутится в голове казалось нелёгкой задачей. Шоё просто слишком боялся увидеть в чужих глазах разочарование и недовольство. Атсуму с того дня больше не настаивал на встречах, не звал на прогулки, не подкрадывался тихо, шепча что-то на ухо, а затем улыбаясь своей лисьей улыбкой. Но свою заботу он старался проявлять куда более незаметнее, чем в прошлые случаи. То воду предложит, то спросит о самочувствии, то предложит передохнуть, накинув на плечи свою толстовку. Шоё чувствовал смущение на собственных щеках, но всегда молчал, стараясь не смотреть Атсуму в глаза, лишь бы снова не проявлять неуверенность. Это раздражало, но Мия был с ним слишком заботлив, и Шоё становилось от этого не по себе. Он не привык ощущать едва заметные касания на своих плечах и шее, не привык доверять, не привык чувствовать опору в ком-то, кроме себя, и нарушать установленные рамки совсем не входило в его планы, но Атсуму решил иначе, а потому всегда старался быть поблизости, чтобы в случае чего быть первым, кто сможет просто помочь.       — Ох, Шоё-кун, не ожидал тебя увидеть здесь в столь поздний час.       Хината вздрагивает, поворачивается совсем не спеша, стараясь не смотреть в глаза подошедшего Атсуму. Снова все планы полетели к чёрту, и снова придётся лгать, чтобы рассказать, что именно он делает в этой части города в такую позднюю ночь. Мия не спрашивает разрешения, молча садится рядом, улыбается, смотря в небо, и Шоё невольно вспоминает то самое последнее свидание, после которого они ни разу не списывались. Тогда в глазах Атсуму отражались звёзды, а сейчас лишь тучи и искорки выглядывающей луны. Это забавляло, и Хината подавил смешок, стараясь больше не вспоминать моменты, проведённые вместе ещё будучи в старшей школе. Хотя конкретно та ночь запомнилась больше всего, и то ли Атсуму тогда был слишком настойчивым, то ли собственные переживания слишком хорошо отложись в памяти, но Шоё до сих пор помнил, какими горячими были руки Атсуму, каким глубоким было его дыхание и как он печально смотрел, словно боясь раз и навсегда потерять дорогого ему человека.       — Я просто гулял. Не могу уснуть. — усмехнулся Хината, убирая дрожащие руки в карманы. Холод окончательно доконал, и даже ногти начинали медленно синеть. — А ты, Атсуму-сан? Тоже бессонница замучила?       — Нет, — смеётся Мия, вертя в руках небольшой пакет. — Суна и Осаму собрались устроить вечер кино. А я проиграл в карты, поэтому меня послали за едой.       Шоё чувствует себя немного неловко, но всё же улыбается, глядя Атсуму в глаза. Хотя все эмоции давно можно было прочесть на лице. Но Хината не решается заговорить снова, словно что-то заставляет его молчать, вслушиваясь в тишину, шуршание пакета и чужое ровное дыхание, сейчас такое успокаивающее и расслабляющее. Не может ведь именно так действовать связь соулмейтов? Шоё снова краснеет, но всё же отворачивается, смотря на небольшую лужу возле соседней скамейки.       — Ты не хочешь присоединиться? — тихо спрашивает Атсуму, почёсывая одной рукой затылок. Он внимательно всматривается в рыжие пряди, которые даже издалека кажутся такими мягкими и шелковистыми, что хочется зарыться в них рукой.       — Нет, я устал. Думаю, немного посижу здесь, а затем пойду домой.       Атсуму кивает, смотрит так пристально, но молчит, не хочет говорить, поднимать совершенно ненужные темы, которые сейчас казались лишними. Почему-то тишины хотелось гораздо больше, чем нежно-невинных разговоров под луной, и объятий, согревающих и успокаивающих. Это мешало думать, мешало даже сосредоточиться на собственных переживаниях и перевести взгляд на сидящего рядом Атсуму. Хината словно впервые почувствовал, как в груди цветёт желание быть любимым. Всё идёт под откос, особенно сам Шоё, чувствуя, насколько близко сейчас находится родственная душа, и как она далека от всего, что творится в груди. Совесть снова начала просыпаться, и снова слова Ойкавы-сана вертятся в голове, показывая то, насколько бесчувственным стал Хината, раз позволяет страдать не только себе, но и человеку, которого выбрала для него судьба.       — Атсуму-сан, — неуверенно произносит Шоё, поглаживая большим пальцем краешек чёрного напульсника. Вся правда может сейчас вылиться в одно единственное предложение, но стоит ли оно всех страданий, стоит ли стольких лет попыток уберечь себя от горя? Стоит ли сам Атсуму того, чтобы Хината вот так, подвергнув себя риску, всё рассказал, больше ничего не тая?       — Что? — в чужих глазах виднеется беспокойство. А может просто интерес, волнение или такой же страх услышать что-то, от чего потом все будут страдать. Больше всего Хината стал бояться, что личные отношения скажутся на волейболе, и от этого собственная неуверенность терзала душу, проедая её и заставляя в очередной раз молчать.       — Спасибо, — но Шоё не решается произнести эти слова, и снова внутри что-то болезненно скрипит, заставляя выдавливать фальшивую улыбку, а глаза краснеть от подступающей влаги. — за всё спасибо. Просто не было возможности сказать это раньше.       А Атсуму улыбается. Совсем не настаивает, совсем не злится, совсем не ненавидит, что просто выводит из себя. Мия осторожно приближается, обнимает одной рукой, прижимая к себе, как давнего друга, а затем поднимается с лавочки, всё также очаровательно улыбаясь. Но есть в его улыбке своя грусть, и именно это Хината предпочёл бы сейчас не видеть.       — Конечно, Шоё-кун! — произносит он радостно. — Я пойду, а то весь попкорн съедят без меня. Завтра без опозданий!       И вновь он улыбается, а Хината лишь кивает, также поднимаясь с тёплой лавочки. Этот вечер не смог бы стать ещё хуже, если бы Шоё не увидел в глазах Атсуму то самое отчаяние, совсем как в тот вечер…

***

      — Ты сегодня сам не свой, всё в порядке?       Хината косится на подошедшего Сакусу, слегка кивает и вновь пытается сосредоточиться на тренировке, но мысли снова уносят куда-то далеко, примерно в тот вечер, когда Атсуму, смотря на звёздное небо, старался быть рядом, смущённо начинал тему соулмейтов, затрагивая её осторожно, невинно, словно боялся спугнуть этими словами. Но Хината всегда отнекивался, уводил разговоры в другое русло и всегда молчал, не отвечая тем же интересом. Шоё должен был сказать всё с самого начала и не убегать потом от своей судьбы, но жалость к самому себе, презрение ко всем соулмейтам доводило его до позорного бегства, и от этого стыд только сильнее захватывал совесть. Взгляд поднимать не нужно было, чтобы Сакуса прочёл все эмоции по чужому лицу. Шоё выдавал своё состояние ещё с самого утра: когда обеспокоенно косился на Атсуму; когда глупо улыбался над всеми его бессмысленными, немного бестолковыми шутками; даже когда с улыбкой принял его воду под возмущённое «Фу» со стороны Сакусы. Всё было понятно с самого утра, но Хината продолжал врать, боясь поднять глаза на друга.       — Врёшь ведь. — и Шоё не выдерживает, снова кивает, а затем улыбается. Также глупо, простодушно, но Киёми видит в его глазах отчаяние, желание вот-вот заплакать и излить душу хоть кому-то. — Ты сегодня свободен после тренировки? Может, прогуляемся?       — Хорошо.       Хината не хочет отказываться, да и проводить вечер с Сакусой кажется гораздо более приятной идеей, нежели снова в одиночестве пить кофе в пустой съемной квартире, а ночью опять гулять, чувствуя, как холодный воздух убаюкивает, оставляя лишь желание отправиться в кровать и забыть всё, как проклятие. Мысли путаются ещё со вчерашнего дня, но Шоё боится, что Сакуса заподозрил абсолютно всё. Эти мысли заставляют недоверчиво смотреть на крепкие напульсники, каждый раз проверяя их надёжность.       Но дожидаться конца тренировки становится практически невыносимо. Шоё смотрит выжидающе, словно пытается прожечь взглядом тренера и часы на его руке. Усталость совершенно не мешала с вечера, мысли как наполняли голову, так и позволили расслабиться, уделяя время тренировке. Шоё было стыдно за то, что собственные чувства отвлекают от по-настоящему важных занятий, но Сакуса быстро успокаивает. Они вместе идут в душ, вместе одеваются, машут на прощание Бокуто и Атсуму, кивают остальным членам команды, а затем выходят из спортзала. Хината не решается начать диалог, даже не комментирует хорошие приёмы и свой собственный урчащий от голода желудок. Но Киёми также молчит. В тишине они двигаются к парку, и Хинате на мгновение кажется, что тишина — это лучшее, что он когда-либо слышал в жизни. Но снаружи оказывается довольно тихо, даже несмотря на разгар вечера, который люди обычно проводят на свежем воздухе, в скверах и кафетериях. Сегодня тишина, и это действительно успокаивает всё, что так сильно болит в душе. Они садятся на самую дальнюю лавочку. Отсюда практически не видно спортзала, а фонтан хорошо загорожен растущими деревьями. Сакуса пьёт воду, молчит, будто ожидает, что Хината сам всё просто так расскажет, но потом глубоко вдыхает и тихо говорит:       — Ну и? Когда ты ему расскажешь о том, кто на самом деле твой соулмейт?       Хината вздрагивает от этих слов, нервно косится на Сакусу и не знает, что произнести в ответ. Напульсники же не могли подвести настолько сильно? Где же он так просчитался, и как Киёми узнал то, что знать ему совсем не положено?       — Как ты… узнал? — Шоё запинается, говорит с длинной паузой и всё ещё не поднимает взгляд, всё ещё боится и не доверяет.       — Напульсники. — сразу отвечает Сакуса, кивая на запястья Шоё. — Ты снял их вчера, когда переодевался. Не беспокойся, Атсуму рядом не было, и я ему ничего не скажу. Пока что.       — Сакуса-сан, пожалуйста, не надо!       — Сколько раз ты чувствовал боль на месте метки? Сколько лет прошло с того момента, как вы виделись в старшей школе? Я слишком часто видел, как Атсуму психовал, боясь уже никогда не найти свою родственную душу. Ты думаешь, что это всё шутки или что? Его тянет к тебе, а тебя к нему. Чего ты так опасаешься?       Шоё отворачивается, смотрит на свои руки, а затем снимает напульсники. Имя, написанное аккуратным почерком, кажется уже таким родным и привычным, словно частью самого Шоё и его тела. Но принять это по-прежнему слишком тяжело. Даже несмотря на слова Сакусы о том, как тяжело им обоим было всё это время. Душа всё равно разрывается на части, внутри что-то болит, и это заставляет чувствовать себя просто отвратительно. Киёми не продолжает диалог, молча ждёт, пока Хината успокоится, и это действительно помогает. За три года в Бразилии Шоё научился справляться не только с мячом, но и со своими собственными эмоциями.       — Я боюсь стать для него игрушкой. Я боюсь, что со мной случится то же самое, что и с моей матерью. Я боюсь остаться в одиночестве,       потому что не вынесу этого. А он… он чёртов высокомерный придурок.       — Ты вообще планируешь ему это рассказывать?       Хината кивает, смотрит себе под ноги и на ещё не высохшие с ночи лужи, а затем вновь поднимает взгляд к небу. Солнце постепенно приближается к горизонту, окрашивая небо в нежно-розовые тона, но холодный ветер совсем не даёт согреться и насладиться этим видом. Шоё знает, что ошибается, но не может ничего с этим сделать. Снова всё пугает, снова он смотрит на высокую стену впереди себя и совсем не знает, как её можно перелететь. Кажется, все ответы должны были появиться сами собой, показать простой путь из леса, заросшего тернием, но Хината снова теряется и снова подвергает риску не только себя, но и Атсуму. Все проблемы опять навалились, и простого ответа нет.       — Помни, что психологическое давление оказывает не отсутствие соулмейта рядом по какой-то из причин, а отказ одного соулмейта от другого по вполне себе здравому решению. Умирая в одиночестве, лучше ты явно никому не сделаешь. Ты хочешь этого?       — Нет. — Шоё вздрагивает, опускает плечи, глубоко вдыхает. Мысли не давали покоя, особенно сейчас. В голове вновь появилась улыбка Атсуму, его гордый вид, когда он делает очередную подачу на «ура», а ещё его восторженное «Хороший приём, Шоё-кун! Я дам тебе ещё пас!». Всё ведь не должно закончиться именно так? Но когда Мия рядом, Шоё становится спокойнее, иногда даже лучше, чем вдали от него.       — Тогда в чём проблема? Признайся, и позволь ему самому решить, хочет ли он быть рядом с тобой. Хоть раз он дал тебе повод усомниться в его отношении к тебе?       Хината махнул головой, тихо пробормотав «нет», но взгляд на Сакусу всё равно не поднял. Могло ли быть ещё хуже, особенно после всего, что произошло? Шоё прекрасно знает, что он натворил, но это так сложно будет исправить и принять, словно заставить себя пройти по самой опасной дороге, через все тернии, что там растут. Но другого выхода совсем нет. Хината это понимает и всё же решается.       — Я расскажу ему после нашего матча с Адлерсами. Тогда мне ничего не помешает это сделать.       — Нет, Шоё, расскажи ему завтра. Тогда у него будет время прийти в себя до матча. Атсуму гораздо сильнее, чем ты думаешь.       — Это сделает ему больно? — Хината закусывает губу. Он боится последствий, но Сакуса явно не хочет больше смотреть на то, как тихо страдает Шоё и как часто психует Атсуму, в очередной раз ошибаясь в поисках.       — Ты делал ему больно на протяжении стольких лет и всё ещё сомневаешься в том, что он что-то чувствует? Хуже ты точно не сделаешь.       Хината кивает, тихо поднимается с лавочки, прощается с Сакусой, а затем идёт, не спеша, домой. Всё сейчас забито мыслями об Атсуму, всё возвращается к нему снова и снова. Но вот признаться ему кажется непосильной задачей. Шоё мечется от решения к решению, Шоё боится, но всё же сам понимает, что слишком долго скрывать это не получится. Напульсники стали уже частью жизни, всё скрывать в себе, никогда не показывать его имя, вести себя фальшиво — всё казалось хорошим планом, который слишком быстро сгорел, не оставив даже время на раздумья. Знакомый кафетерий открыт, ярко сверкает вывеска, но кофе сейчас совсем не хочется. Шоё идёт с опущенным взглядом и совсем не знает, что и как делать дальше. Всё закрутилось и запуталось, всё разрушилось на глазах. Давние детские мечты превратились в прах, собственные желания засели глубоко в груди, и отвязаться от них совсем не получается. Хината бы просто забыл, успокоил себя размышлениями о том, что всё это не обязательно, но мысли молчат, совсем не помогают справиться с эмоциями.

«Ты эгоистичный король. Ведёшь себя, как Тобио-чан в его пятнадцать лет!» «Неужели ты хочешь, чтобы вы оба страдали? Умирая в одиночестве, лучше ты явно никому не сделаешь.» «Любовь — это испытание, которое нужно проходить вдвоём…»

      …Но Шоё ведь и правда совсем не хотел быть в одиночестве. Но детский страх остаться брошенным навсегда сейчас так хорошо показывал, к чему привели все его опасения. Хината совсем не мог решиться. Сакуса всегда говорит то, что думает, как и Великий Король. Вот только Киёми мог различить ложь с первого взгляда, заметить хоть малейшее её проявление в чужих глазах, а потом сделать определённые выводы. В этом плане такая способность казалась просто ужасной, но всё же они были абсолютно правы. Если Шоё не сделает этого, Атсуму ведь останется совсем один?       Квартира вновь встретила тишиной. С закрытых окон не дул свежий ветер, а запах кофе, хорошо чувствовавшийся вчера вечером, сейчас исчез, оставляя только лёгкий аромат дезодоранта. Хината устало опустился на диван. Закрыл глаза, в надежде хоть немного отдохнуть, ведь голова, с самого утра забитая мыслями, уже разболелась. Но сон до сих пор не звал в свои объятия, не позволял расслабиться и забыться в убаюкивающей тишине. Внутри всё словно дрожало, а сон до сих пор не приходил. Даже когда в окна начала светить большая белая луна, а сквозь тучи проблёскивать маленькие звёзды. Усталость словно испарилась. Хината осторожно встал с дивана, накинул на плечи куртку и снова пошёл в парк, в надежде увидеть там Атсуму. Но он ведь не такой дурак, чтобы ждать там каждый вечер, смотреть в небо, ожидая пока Шоё придёт и сядет рядом? Но Хината просто на это надеется, ведь до завтра терпеть совсем не было сил. Выходя из квартиры, он оставляет напульсники на диване. Опасения снова крутятся в голове, но Хината не хочет больше бояться.       А в парке тихо. Холодный воздух треплет макушки деревьев, погружая всё в приятный шелест листвы, где-то вдали журчит фонтан, а за небольшим магазинчиком слышится музыка. Кто-то в такую темень умудрялся играть на гитаре. Но Шоё больше не вслушивается. Он садится на первую лавочку, опирается спиной, смотря на звёздное небо, тихо вдыхает запах зелени и сырости, от которого мурашки проходят по коже. Позади раздаются шаги, неторопливые, спокойные, словно кто-то ждал, стоял, выглядывая из-за угла, и теперь дождался.       — Ты сегодня поздно. Снова бессонница? — Атсуму улыбается, садится рядом, расслабляется и немного косится в сторону Хинаты. Тишина снова всё окутывает, но Шоё смеётся. Тихо, непринуждённо и нет больше в этом смехе никакого отчаяния, лишь едва заметная дрожь из-за сильного ветра.       — А ты сегодня без пакета с попкорном. Вечер кино закончился ещё вчера?       Атсуму кивает, и они ненадолго замирают, стараясь не прерывать внезапную идиллию. Хината собирается с мыслями, пытается в голове построить предполагаемый диалог. Правильный, именно такой, какой никому из них не навредит лишними словами. А Атсуму ждёт, позволяет всё обдумать, смотрит в небо, и Шоё снова замечает маленькие звёзды, сверкающие, как глаза Атсуму при свете яркой луны. Это совсем не романтично, Хината не любит романтику, но не может оторвать взгляда от полуопущенных век Атсуму, от его улыбки на лице и от его спокойного вида.       — Атсуму-сан, — тихо начинает Шоё, сжимая рукава своей куртки. Он ждёт, пока Мия переведёт на него взгляд, а затем продолжает: — мне нужно тебе кое-что сказать.       Атсуму кивает и снова ждёт. Шоё нужно не так много времени, но и торопить его совсем не хочется. Каким бы Мия не был нетерпеливым, но он всё ещё ждёт, влюблённо глядя в медово-карие глаза и яркие, словно огонь, волосы.       — Моё настоящее имя Хиираги Шоё. Я и есть твоя родственная душа.       Хината закусывает губу, приподнимает рукав куртки, показывая Атсуму его собственное имя, написанное на запястье. А сам зажмуривается, словно боясь получить удар. Но Мия долго молчит, и в этой тишине нет ничего хорошего. Шоё боится, отворачивается, всё ещё не желает смотреть, старается хоть как-то спрятать себя от всего произошедшего сейчас. Однако Атсуму не двигается с места. Он долго молчит, словно подбирая нужные слова, но потом всё же приближается и обнимает так крепко и сильно, словно боится отпускать, словно весь Хината сейчас превратится в одно большое воспоминание и исчезнет навсегда. Но в этот раз Шоё обнимает в ответ, прижимаясь слишком крепко, и чувствует, как по щекам текут горячие солёные слёзы. А душу словно выворачивает наизнанку, заставляя всё плакать и плакать, пока последние слёзы, вместе с силами не покинут это тело. Из тёплых объятий вырываться совсем не хочется, уходить в холодную пустую квартиру тоже, но с Атсуму сейчас так хорошо и спокойно, так тихо и привычно, словно его тёплые руки всегда были рядом, а всех пустых лет одиночества совсем не было. Мия осторожно касается одной руки Хинаты, проводит пальцем по собственному имени на его руке, а затем тихо смеётся, устраивая подбородок на его плече.       — Почему ты сразу не рассказал? Я думал, что уже никогда не найду тебя. — Атсуму улыбается, но чувствует, как внутри всё горит. Шоё всё время был так близко, можно было коснуться его рукой, провести по огненно-рыжим волосам, поцеловать в макушку, прижаться вечером, спасаясь от лютого холода, а потом заварить кофе на двоих и быть рядом, никогда не отпуская.       — Я так боялся, что ты бросишь меня. Отец, когда уходил от нас, оставил всё, как есть. Мама до сих пор страдает, они ведь были соулмейтами. Я не хотел, чтобы всё повторилось. Я думал, что если никогда не сталкиваться со своей родственной душой, то судьба даст возможность никогда не любить, но я ошибся, и это было так больно. Прости меня, Атсуму-сан, прости.       Слёзы совсем не останавливались, текли с новой силой, капая с подбородка на тёмную кофту. Голова кружилась, но Мия осторожно отстранился, коснулся влажных щёк Хинаты, провёл ладонью по его волосам, а затем приблизился, целуя в лоб. Время словно замерло, перестало существовать, позволяя им просто насладиться друг другом и объятиями, которые они ещё ни разу не чувствовали.       — Тебе ведь тоже было больно, Шоё-кун?       Хината кивает, но улыбается, чувствует, как дорожки от слёз постепенно засыхают, позволяя немного успокоиться и прийти в себя. Атсуму нравится быть рядом, нравится смотреть в яркие медово-карие глаза, сверкающие из-за недавно пролитых слёз. Но он всё же снова приближается, осторожно, боясь напугать, целует в краешек губ, подбородок, а потом снова в лоб. Шоё непривычно всё это ощущать на себе, хотя он иногда завидовал, когда видел, как Сантано целует Нис и с какой любовью она на него смотрит.       — Всё ведь будет хорошо, Атсуму-сан? — Хината поднимает взгляд, смотрит с надеждой в чужие глаза, ждёт ответа, но в то же время совсем не хочется его слышать.       — Да, Шоё-кун, теперь всё точно будет хорошо. А ещё… мы победим Адлерсов и сделаем это вместе. Ты ведь так сильно хотел одолеть Кагеяму.       Хината смеется, и в его беззаботном смехе Атсуму видит свою красоту. Он так редко видел его улыбку, так редко слышал радость в его голосе, но сейчас это уже не волнует, ведь Шоё именно такой, каким должен быть. Все годы в старшей школе, всё время, проведённое в такой далёкой Бразилии, и несколько месяцев здесь. Атсуму долго его ждал, и счастье от того, что нашёл, не может усидеть в груди. Хината улыбается так солнечно, так нежно и тепло, что даже внутри всё начинает трепетать. Мия слегка наклоняется, закрывает глаза, а затем целует, чувствуя сухость чужих губ, горячее дыхание и соль из-за недавних слёз. Шоё медлит, но больше не боится. Нерешительно отвечает, приоткрывая рот, касается своими руками рук Атсуму и доверяется, позволяя себе расслабиться. Всё сейчас замирает вместе со временем, и Шоё очень не хочет, чтобы оно начинало двигаться вновь.       Наконец, Хината может назвать себя счастливым человеком.