Legacy: Part 1

      В недрах розового тканевого шатра, похожего на спустившееся с небес облако сахарной ваты, пахло лавандой. Внутри, в мягком полумраке, разбавленном тёплым золотистым свечением гирлянды, Эвелина вершила судьбы своих подданных. Её волосы, белые, словно первый зимний снег, выбивались непослушными прядями из-под воображаемой короны, а в серых глазах сверкала непоколебимая решимость правительницы.       — Но, ваше величество! — воскликнула она низким, нарочито грубым голосом, энергично размахивая куклой-рыцарем в помятых жестяных доспехах. — Дракон — это жуткое, кровожадное чудовище! Он похитил вас, чтобы съесть! Я пришёл спасти вас из его лап!       В то же мгновение её тон переменился, став высоким, звонким и мечтательным. Она бережно взяла в руки принцессу с длинными шёлковыми локонами:       — О, благородный сэр, вы ошибаетесь! Я сама выбрала этот путь! Его сердце выковано не из огня, а из чистейшего золота. Он показывает мне звёзды с самой высокой башни замка и дарит полевые цветы. Завтра на рассвете наша свадьба.       Игрушечный дракон, потрёпанный временем и бесконечными играми, одобрительно покачивал своей большой плюшевой головой, соглашаясь с хозяйкой. Вдруг полог шатра приподнялся, впуская полоску яркого света.       — Эвелина, звёздочка? — послышался мягкий голос Элизабет. В проёме показалось её лицо — уставшее после долгого дня, но неизменно ласковое. — Ужин готов. Через пять минут жду за столом, договорились?       — Хорошо, мамочка! — безропотно отозвалась девочка.       Волшебное королевство мгновенно рассыпалось, превратившись в обычную гору игрушек. Как только мать вышла, Эвелина, кряхтя, выкарабкалась из своего убежища. Её комната, расположенная на втором этаже уютного особняка, была её личной вселенной. Прямо за панорамным окном, почти касаясь стекла узловатыми ветвями, возвышался старый могучий клён. Комната тонула в тягучих лучах закатного солнца; они плясали в пылинках, кружащих над творческим беспорядком: замки из разноцветных кубиков соседствовали с недостроенными башнями, книги с яркими иллюстрациями лежали вперемешку с цветными карандашами, а на кровати вальяжно развалились десятки плюшевых зверей.       Эвелина направилась к выходу, но замерла, поймав собственное отражение в большом зеркале в резной раме. Она скорчила смешную рожицу — зазеркальная девчонка тут же ответила тем же. Она подпрыгнула — и двойник весело взмыл вверх. Девочка рассмеялась, и её серебристый смех колокольчиком рассыпался по комнате.       Но веселье внезапно оборвалось.       За окном, по шершавой коре клёна, рыжей молнией пронеслась пушистая тень.       Бурундук!       Мысль об ужине мгновенно испарилась. Эвелина подбежала к окну, с усилием распахнула раму, впуская тёплый вечерний ветерок, и ловко, словно маленькая обезьянка, перебралась на широкую, гостеприимную ветку.       — Эй, постой! — прошептала она вслед полосатому гостю.       Зверёк замер на стволе, настороженно разглядывая её чёрными бусинками глаз.       Эвелина порылась в кармашке своего белого платья и извлекла орешек, припасённый с прошлой прогулки.       — Гляди! — она протянула открытую ладонь. — Он очень вкусный!       Соблазн оказался слишком велик. Бурундук, совершая короткие осторожные прыжки, приблизился, затем стремительно взбежал по её руке и устроился на ладони, ловко хватая лакомство крошечными лапками. Девочка затаила дыхание, ощущая лёгкое покалывание коготков и тепло живого существа. Она медленно, одним пальцем, погладила мягкую спинку.       — Ты такой красивый... и пушистый, — выдохнула она с восторгом. — Будешь моим другом? Я знаю, ты согласишься. У меня полно вкусняшек, так что заходи в гости.       Насытившись, зверёк что-то стрекочуще пропищал в ответ и умчался вверх, к самой кроне, скрываясь в густой листве.       Приключение завершилось.       — Теперь точно пора кушать, — пробормотала Эвелина.       Она счастливо вздохнула и уже начала разворачиваться к окну, как вдруг под ногой раздался сухой, предательский хруст. Ветка, казавшаяся такой надёжной, с треском надломилась. Мир резко накренился, и опора ушла из-под ног.       — Ой...

***

      У парадной двери висело тяжёлое напряжение. Двое полицейских, переминаясь с ноги на ногу, слушали пожилую даму в безупречно выглаженном твидовом костюме. Мисс Гренни говорила пронзительным голосом, напоминающим скрежет несмазанных петель:       — Я видела это собственными глазами! В бинокль, из окна моей гостиной! Девчонка — та самая, белобрысая — полезла на дерево, ветка сломалась, и она полетела камнем вниз! Второй этаж! Она наверняка разбилась или переломала себе всё что можно! О Боже, я всегда знала, что Элизабет — безответственная мать! Одиночка, молодая, неопытная... Сколько раз я твердила — ребёнка нужно спасать из этой семьи!       Старший офицер механически кивал, записывая показания в блокнот, но при этом едва заметно закатывал глаза. Его напарница прятала ухмылку, с преувеличенным интересом изучая узор на придверном коврике. Они приезжали сюда уже в седьмой раз за год. То мисс Гренни «видела», как Эвелина суёт руку в горящий камин, то утверждала, что девочка скатилась кубарем с лестницы. И каждый раз они находили абсолютно целого, здорового и довольного жизнью ребёнка.       — Мы всё проверим, мисс Гренни, не волнуйтесь, — устало произнёс полицейский, снова нажимая на кнопку звонка.       Замок щёлкнул, и дверь отворилась. На пороге стояла Элизабет. Её волосы были слегка влажными, а на руках она держала маленькую Эвелину, закутанную в огромное пушистое полотенце, словно в королевскую мантию. От девочки пахло дорогим детским шампунем и чистотой.       — Добрый вечер, офицеры, — спокойно, с лёгкой ноткой удивления произнесла хозяйка дома. — Прошу прощения, что заставила ждать. Мы как раз принимали ванну. Что-то случилось?       Эвелина, узнав знакомых полицейских, радостно помахала им ручкой, сияя умытой, совершенно здоровой улыбкой. Суровые лица стражей порядка невольно смягчились.       — Снова ложная тревога, мэм, — мягко сказала девушка-полицейский. — Всё в порядке, Элизабет. Извините за беспокойство.       Мисс Гренни застыла, будто её ударили пыльным мешком. На её лице сменилась целая гамма эмоций: от шока до жгучей обиды и разочарования.       — Но... я же видела! — выдохнула она, тыча пальцем в сторону дома. — Как ребёнок упал! Прямо на землю!       — Мисс Гренни, — голос старшего офицера стал строгим и официальным. — Звонить в экстренные службы без реального повода — это серьёзное нарушение. В следующий раз мы будем вынуждены выписать штраф. Вы меня поняли?       Соседка что-то буркнула себе под нос, бросила на Эвелину и её мать взгляд, полный яда, и, гордо выпрямив спину, поспешила удалиться на свой участок. Полицейские, ещё раз извинившись, направились к патрульной машине. Элизабет закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и тяжело выдохнула, на секунду прикрыв глаза. Затем её взгляд — смесь беспокойства, усталости и безграничной любви — сфокусировался на дочери.       — Эвелина Алексис Эваргарден, — начала она мягким, но стальным тоном. — Ты понимаешь, что натворила?       Девочка поёжилась в своём коконе из полотенца. Она осторожно потрогала макушку — единственное место, которое всё ещё немного ныло после встречи с землёй.       — Но, мама, там был бурундук! — затараторила она в своё оправдание. — Он такой милый, он сидел у меня на руке! Я просто хотела с ним поиграть...       — И поиграла, — перебила её Элизабет. — А ещё упала с высоты второго этажа. И твоё нарядное белое платье теперь в...грязи. Мне пришлось экстренно тебя отмывать, чтобы ты не предстала перед полицией в неподобающем виде. А платье придётся спасать отбеливателем.       Эвелина виновато опустила глаза, теребя махровый край полотенца.       — Значит так, — вынесла вердикт мать. — В наказание сегодня вместо двух печений на десерт ты получишь только одно.       — Ма-а-ам! — личико Эвелины исказила гримаса вселенской несправедливости. — Это жестоко!       — Жизнь иногда бывает жестокой, малышка, — в голосе Элизабет проскользнула глубокая, тихая грусть. Она притянула дочь к себе, поцеловала во влажную макушку. — Но главное, что ты цела. У нас с тобой всё хорошо. А теперь марш ужинать. Тефтельки с сыром и макарошки-завитушки уже остыли, придётся греть.       Обида девочки растворилась, как утренний туман. Глаза снова загорелись озорным блеском.       — Ура! Я о-о-очень проголодалась!       Элизабет улыбнулась, и тень усталости на миг отступила. Эвелина крепко обняла маму за шею, прижавшись мокрой щекой к её щеке.

***

      Пелена сна спадала с сознания неохотно, разрываясь под назойливый, прерывистый трезвон. Эвелина зарылась лицом в подушку, ещё хранящую тепло ночи, лелея слабую надежду, что этот звук — лишь часть кошмара. Но будильник был безжалостен. Пришлось разлепить веки.       Комната тонула в предрассветном сумраке, сизом и зябком. Рука, тяжёлая и непослушная, потянулась к тумбочке, нащупывая источник шума. Пальцы скользнули по гладкому пластику, и гаджет с глухим стуком свалился на пол. Это не помогло: теперь он верещал снизу, из-под кровати, ещё более противно, словно раненый механический сверчок.       — М-м-м-ф... — недовольно пробурчала Эвелина. Её собственный голос, хриплый спросонья, показался чужим.       Она свесилась с кровати; холодный воздух тут же лизнул оголённые плечи, заставив вздрогнуть. В полутьме рука наконец нащупала корпус предателя.       Щурясь, она с трудом различила стрелки в тусклом свете, пробивавшемся сквозь щель в плотных шторах: 6:30.       Палец вдавил кнопку, и на комнату обрушилась оглушительная тишина. Эвелина обречённо вздохнула.       Пришлось вставать.       Потягиваясь, словно котёнок, девочка поплелась к шкафу. Там, на вешалке, висел символ новой эпохи её жизни: школьная форма. Тёмно-синий сарафан из грубой шерсти, строгий, почти монашеский, и белоснежная, накрахмаленная блузка. Рядом на стуле ждал своего часа ранец, уже набитый учебниками.       Одевшись и чувствуя себя немного скованно в этой официальной "броне", девочка на цыпочках вышла в коридор и направилась к комнате отца. Дверь поддалась бесшумно.       В комнате царил привычный хаос: открытий шкаф с одеждой, стопки журналов и, конечно, он. Данте лежал на спине, раскинувшись поперёк широкой кровати. Одна рука свисала с края, пальцы почти касались рукояти огромного меча Мятежник, небрежно прислонённого к тумбочке. Его серебристые волосы разметались по подушке, а могучая грудная клетка мерно вздымалась. Он громко сопел.       — Папа, — тихо позвала Эвелина, подойдя ближе.       Никакой реакции. Она наклонилась к самому его уху.       — Па-па.       Послышалось недовольное ворчание, затем — глубокий зевок, обнаживший хищные клыки. Один глаз, синий и мутный от сна, приоткрылся.       — Да, малышка? — голос отца был низким, как рокот далёкого грома. — Что-то случилось?       — Папа, будильник прозвенел. Пора собираться в школу.       Данте что-то пробормотал, неразборчиво ругая ранние подъёмы, и потянулся так, что хрустнули суставы.       — Слушай, а может, ты сегодня... ну, пропустишь? — с надеждой предложил он, и в его сонном голосе прорезались знакомые беззаботные нотки. — Освятим начало учебного года маленьким бунтом. Воспитаем характер. Скажем, что мы спасали мир.       Эвелина удивлённо захлопала ресницами.       — В первый же день? — прошептала она, не веря своим ушам.       — Именно в первый! — Данте рывком сел на кровати, взлохматив и без того спутанные волосы. — Заявим о себе с порога. Независимая личность, дочь легендарного охотника на демонов, все дела.       — Ну... — неуверенно протянула девочка, косясь на свой новый портфель. — Нам ещё надо встретиться с директором. Перед началом года.       Лицо Данте исказила гримаса страдальца — смесь досады и смирения перед неизбежным.       — Ладно, твоя взяла. Дипломатия побеждает, — он зевнул во весь рот. — Иди вниз, я сейчас... — он потёр виски, пытаясь собрать мысли в кучу. — Только найду свои штаны и вспомню, какой сегодня год.       Девочка кивнула, и тень улыбки тронула её губы. Она развернулась и побежала вниз по лестнице; её лёгкие шаги отбивали быструю, взволнованную дробь.       Данте остался сидеть на краю кровати, задумчиво проводя ладонью по небритому лицу.       — Никогда не думал, — произнёс он тихо, обращаясь к пустоте комнаты, — что мне придётся идти в школу. Самая опасная миссия в моей жизни.

***

      На кухне витал густой, бодрящий аромат крепкого кофе, смешанный с нотками подгоревшего тоста. Эвелина восседала за столом, методично расправляясь с завтраком: в миске стремительно убывали шоколадные хлопья, а в руке уже был наготове внушительный бутерброд с ветчиной и сыром.       На диване в гостиной, словно ледяная статуя посреди житейского хаоса, восседал Вергилий. Он держал в руках старинный томик стихов в потрескавшемся кожаном переплёте. Его глаза бесстрастно скользили по строчкам, игнорируя окружающий мир.       Сверху раздались тяжёлые, ритмичные шаги. Данте сбежал по лестнице, на ходу подкидывая и ловя связку ключей.       — Ну что, команда, все готовы к вылазке в цивилизацию? — громко объявил он.       Эвелина утвердительно кивнула с набитым ртом и поспешно запила еду апельсиновым соком.       — Мы ждали только тебя, Данте, — сухо констатировал Вергилий, не отрывая взгляда от страницы. Однако через секунду он захлопнул книгу с тихим, но решительным хлопком, подняв небольшое облачко пыли.       — Ой, да ладно! Боишься, что покроешься плесенью от пяти минут ожидания? — фыркнул Данте, подходя к дочери. — Я вот больше переживаю, что ты превратишься в часть интерьера на этом диване.       Вергилий лишь выразительно приподнял бровь, но промолчал.       — О, гляжу, моя крошка уже облачилась в "доспехи", — Данте опустился на корточки перед Эвелиной, и его лицо вдруг стало серьёзным и внимательным. Он поправил ей воротничок блузки. — Дай-ка я тебя рассмотрю.       Девочка выпрямилась, слегка смущаясь под его изучающим взглядом.       — Ну что за красавица! — воскликнул охотник на демонов, и его лицо озарила широкая, тёплая улыбка, мгновенно сгладившая жёсткие черты. — Сразу видно, тут поработали мои гены. Ни капли мрачности твоего дядюшки.       Эвелина хихикнула.       — Так, а теперь в путь, — скомандовал Данте, мельком взглянув на настенные часы, стрелка которых, казалось, замерла вечность назад. — Братишка, ты тоже с нами. Собирайся.       Вергилий посмотрел на брата так, словно тот предложил ему станцевать чечётку.       — Не напрягайся, в школу тебя никто не загонит, — хохотнул Данте. — Просто заедем в одно... специфическое место. Так что, если ты не прирос к обивке намертво, вставай. Покажешься людям, пугнёшь прохожих.       Старший брат тяжело, страдальчески вздохнул, но всё же поднялся, привычным движением поправляя полы своего длинного плаща.       Данте уже шагнул к двери, но вдруг замер, пошарил в кармане джинсов и обернулся.       — Эй, малышка, лови!       Предмет, сверкнув медью, описал в воздухе дугу. Рефлексы сработали безупречно — Эвелина поймала его на лету. В ладонь лёг холодный металл и мягкий плюш. Это был старинный, увесистый ключ с витой бородкой, а на кольце болтался маленький, потёртый плюшевый медвежонок в шляпе.       — Твой личный ключ от агентства, — пояснил Данте с напускной небрежностью. — На всякий пожарный, демонический или просто скучный школьный случай.       — Спасибо, папа, — прошептала Эвелина, крепко сжимая подарок.

***

      В салоне старого автомобиля пахло бензином, потёртой кожей и выдохшимся вишнёвым ароматизатором, болтавшимся на зеркале заднего вида. Эвелина устроилась на заднем сиденье, пристроив портфель рядом. Вергилий занял пассажирское место, глядя строго перед собой.       Данте, перегнувшись через сиденье, пытался помочь дочери пристегнуться. Но замок ремня безопасности, старый и капризный отказывался защёлкиваться.       — Ну давай же, сотрудничай, железка! — прорычал Данте сквозь зубы, вдавливая кнопку с силой, способной сломать хребет демону. — Вот же неблагодарность...       — Никогда не думал, что доживу до дня, когда Сын Спарды потерпит сокрушительное поражение от куска нейлона и дешёвого пластика, — раздался ровный голос Вергилия. На его губах играла едва заметная ухмылка.       — Ладно, переходим к плану «Б»! Силовой подход, — заявил Данте, махнув рукой на цивилизованные методы.       Ловким движением он вытянул ремень до упора, перекрутил его и завязал сложным морским узлом вокруг скобы фиксатора.       — Вуаля! Теперь ты в полной безопасности. Никуда не денешься.       — Особенно учитывая твой... уникальный стиль вождения, Данте, — заметил Вергилий, демонстративно хватаясь за ручку над дверью.       — Ой, не пугай ребёнка! — Данте плюхнулся на водительское кресло и с рёвом завёл двигатель. — Я вожу как бог. И малышка сейчас в этом убедится.       Эвелина инстинктивно вжалась в сиденье. Она приготовилась к рывку, к визгу шин, к головокружительным виражам, на которые с таким ледяным сарказмом намекал мистер Вергилий.       Но...       Машина тронулась плавно, почти нежно. Данте вёл её с неожиданной, пугающей аккуратностью: он пропускал пешеходов, плавно притормаживал на поворотах и держал идеальную дистанцию. Когда на дороге попалась выбоина, он лишь тихо выругался и филигранно объехал её, чтобы не растрясти пассажиров.       Вергилий в недоумении выгнул бровь и покосился на брата, ища подвох. Данте лишь подмигнул ему в ответ через солнечные очки.       Эвелина постепенно расслабила хватку. Она смотрела на затылок отца, на сменяющиеся пейзажи за окном. И в этой тихой, удивительно мирной поездке, под монотонный гул мотора, мысли девочки унеслись в далёкое прошлое.

***

      Первые лучи того сентябрьского солнца пробивались сквозь пожелтевшую листву старого клёна, рассыпая по комнате Эвелины золотые монетки света. В воздухе, ещё прохладном от ночной свежести, медленно танцевали пылинки. Дверь бесшумно приоткрылась, и на пороге возникла Элизабет с дымящейся чашкой чая.       — Эви, звёздочка, пора просыпаться, — её голос звучал певуче, но собранно. — Сегодня твой первый школьный день.       Ответом была лишь безмятежная тишина. На кровати возвышался бесформенный холмик из одеяла. Элизабет с улыбкой покачала головой и, присев на край, мягко потянула за ткань. Открылась знакомая картина: на подушке лежали две маленькие ноги в носках с совятами, а там, где должны быть ноги, виднелась серебристая макушка.       — Опять? — в голосе матери смешались нежность и лёгкое притворное отчаяние. — Неужели снова всю ночь не спала?       Из-под горы белья раздался сдавленный, виноватый смешок. Появилась Эвелина, лежащая вниз головой; щёки её горели румянцем.       — Я не виновата, мамочка! — выпалила она, даже не перевернувшись. — Я честно хотела спать! Но потом... потом я вспомнила про книгу с драконами под подушкой. Я просто хотела одним глазком взглянуть! А там было так интересно! А потом куклы попросились на ночное чаепитие... А потом луна так светила на клён, и мне показалось, что по веткам скачут лунные зайцы... И ещё я с отражением в зеркале играла в гляделки.       Она умолкла, глядя на маму снизу вверх широко раскрытыми, честными глазами. Это была исповедь, полная восторга и крошечной капли вины.       — Эвелина, драконы и лунные зайцы тоже спят по ночам. И ты должна, — ласково сказала Элизабет, погладив дочь по растрёпанным волосам. — А теперь подъём. Пора собираться.       Сияние в глазах девочки мгновенно померкло. Она перевернулась и уткнулась лицом в подушку.       — Не хочу, — прозвучало глухо. — Не пойду в школу.       Элизабет удивлённо вскинула бровь. — А почему?       — Я видела книжку из школы... — печально пробубнила девочка в подушку. — Там было очень много цифр. Они меня пугают. Они злые и непонятные. Хочу обратно в садик. Там был вкусный омлет и давали сок.       Услышав это, Элизабет едва сдержалась, чтобы не рассмеяться.       — Знаешь секрет? Меня тоже цифры пугают, Эви. Особенно когда приходится сводить дебет с кредитом в конце месяца.       — Тогда давай вместе никуда не пойдём! Забаррикадируемся!       — Но мне нравится учить новое, — пояснила Элизабет, доставая из шкафа аккуратно выглаженную форму. — Кроме цифр в школе есть целый мир. Рисование, музыка, книги... Тебе точно что-то понравится.       — Хм... — девочка выглянула из укрытия одним глазом. — А там есть балет?       — Должен быть танцевальный кружок.       — Ладно... — Эвелина тяжело вздохнула, принимая неизбежное. — Схожу, посмотрю. Но если там не будет танцев, а только цифры, то больше я туда ни ногой.

***

      Площадь перед парадными дверями школы бурлила. Живой, разноцветный поток из бантов, ярких рюкзаков и взволнованных голосов родителей напоминал муравейник. Эвелина, сжимая руку Элизабет так крепко, что у той побелели костяшки, чувствовала себя маленькой серебристой рыбкой, выброшенной на берег огромного, шумного океана.       Её серые, внимательные глаза метались, пытаясь охватить всё сразу. Вон мальчик в клетчатых шортах уронил бутерброд, и шустрая собачонка тут же его подхватила. А вот высокая девочка с двумя огромными белыми бантами, похожими на крылья бабочки, вертится на месте, заставляя косички взлетать, как маятники.       — Мама, смотри! У той девочки рюкзак в виде лягушки! А вон тот дядя-учитель надел галстук в горошек! — она то и дело дёргала Элизабет за руку, делясь каждым открытием. Её голос звенел, заглушая общий гул толпы.       Элизабет улыбалась, ловя этот поток впечатлений и кивая в ответ.       Наконец, воздух прорезал пронзительный звонок. Людской ручеёк у дверей заволновался и начал втягиваться внутрь здания. Эвелина обернулась. Её лицо на миг стало не по-детски серьёзным. Она медленно отпустила тёплую мамину ладонь. Сделала шаг к двери. Потом ещё один.       И вдруг, уже на самом пороге, резко развернулась.       Она высоко подняла руку и отчаянно, широко замахала, словно моряк с палубы отплывающего корабля.       Элизабет, стоявшая чуть в стороне, подняла руку в ответ. Её жест был медленнее, плавнее, полным тихой гордости и грусти расставания.       Вскоре серебристая макушка скрылась в тёмном проёме двери.

***

      В классе пахло свежей краской, мелом и новыми учебниками. Эвелина сидела за партой, выпрямив спину как струну. Учительница, полноватая женщина с добрыми глазами за стёклами очков на цепочке, начала перекличку.       — Анна Верс?       — Я!       — Виктор Смит?       — Здесь!       — Эвел... — учительница запнулась, вглядываясь в журнал.       Эвелина встала, одёрнула сарафан и звонко, на весь класс, произнесла:       — Эвелина Алексис Эваргарден. Здесь!       В классе на секунду воцарилась тишина. Кто-то с задней парты тихо хихикнул, оценив пафос момента, а учительница, пряча улыбку в уголках губ, поставила галочку напротив фамилии.

***

      Красный спорткар плавно свернул с оживлённой магистрали на тихую, вымощенную старой брусчаткой аллею. Городской гул тут же отступил, сменившись почтительной, давящей тишиной. Прямо перед ними, за высокой кованой оградой с острыми, как копья, пиками, вздымалось в осеннее небо здание, больше похожее на родовой замок из готического романа, чем на учебное заведение. Сложенное из тёмно-серого камня, с высокими стрельчатыми окнами, островерхими башенками и массивными дубовыми дверями, украшенными причудливой резьбой, оно внушало трепет. Стены, уже тронутые багрянцем осени, цепко обвивал плющ, а над парадным входом гордо красовался герб с изображением могучего дуба. Воздух здесь пах не бензином и раскалённым асфальтом, а влажным камнем и прелой листвой.       Данте, притормозив, присвистнул сквозь зубы, небрежно положив локоть на открытое окно.       — Ну что, малышка, признавайся, — сказал он, прищурившись на монументальное сооружение. — Ты адрес не перепутала? Мы тебя не в Хогвартс, часом, сдаём? А то я волшебную палочку дома забыл.       Эвелина, прилипшая носом к стеклу, мягко улыбнулась.       — Это не Хогвартс, папа. Это Центральный филиал академии. Я раньше в северном корпусе училась, он был поменьше и современнее. А этот — главный и самый старый. Просто… выглядит очень солидно.       — «Солидно» — это мягко сказано, — проворчал Данте, оценивающим взглядом выискивая место для парковки среди рядов роскошных, сияющих полировкой лимузинов и седанов бизнес-класса.       Его «красный дьявол», с рычащим двигателем, слоем дорожной пыли и боевыми царапинами на боках, смотрелся здесь вызывающе инородно. Данте втиснул машину в узкое пространство между каменным парапетом и чёрным «Бентли», припарковавшись с таким лихим визгом шин, что стая голубей в панике сорвалась с карниза. Он заглушил двигатель, и наступившая тишина показалась оглушительной.       — Полагаю, моё присутствие там будет излишним, — раздался с пассажирского сиденья ровный, холодный голос Вергилия. Он даже не повернул головы, продолжая созерцать через лобовое стекло каменные громады с выражением лёгкой скуки.       — Как знаешь, братишка, — беспечно пожал плечами Данте, выбираясь из машины и потягиваясь. — Наслаждайся атмосферой Средневековья. Только не начни цитировать стихи прохожим, они не поймут.       Эвелина поправила лямки сарафана, взяла портфель и вышла, чувствуя, как спину начинают жечь десятки любопытных взглядов из окон и со двора. Данте, в своём неизменном длинном плаще, с расстёгнутой на груди рубашкой и серебристой шевелюрой, выглядел как стихийное бедствие, решившее прогуляться по музею.       Он положил тяжёлую ладонь ей на плечо, и они направились к величественным дверям.       Внутри пахло воском для паркета, старой бумагой и вековой строгостью. Холл поражал размерами: мраморный пол, отполированный до зеркального блеска, цветные витражи, отбрасывающие пёстрые блики на стены, и портреты суровых мужчин и женщин в академических мантиях, взирающих на посетителей с немым укором.       У стойки с лаконичной табличкой «Пост охраны» сидел мужчина в форменной куртке. Его лицо выражало вселенскую усталость и полное безразличие к суете мира.       — Доброе утро, — буркнул охранник, не отрываясь от монитора с кроссвордом. — Проходите через металлоискатель. Правила для всех. При срабатывании — личный досмотр.       Он лениво кивнул на арочный детектор, одиноко стоявший посреди прохода. Данте вздохнул с преувеличенной скорбью.       — Ох уж эти ваши современные игрушки. Никакого доверия к честным гражданам. Ладно, малышка, иди первая.       Эвелина прошла сквозь рамку. Аппарат сохранил молчание. Данте, широко и обезоруживающе улыбнувшись охраннику, шагнул следом.       Раздался резкий, пронзительный визг сирены. Охранник медленно поднял глаза, в которых мелькнуло привычное раздражение.       — Металлические предметы. Ключи, телефон, мелочь, — монотонно перечислил он.       — Да-да, конечно, начальник, — с пафосом произнёс Данте, начиная выкладывать содержимое карманов в пластиковый лоток.       Его движения были чуть медленнее обычного, подчёркнуто театральными. Ключи от машины звякнули о пластик. Следом отправился телефон. Охранник на долю секунды отвлёкся, бросив взгляд на мигающий экран камеры наблюдения в углу. В этот неуловимый миг руки Данте размытым движением скользнули под плащ. Два массивных пистолета — Эбони и Айвори — бесшумно легли в лоток, накрытые сверху носовым платком, и тут же, повинуясь ловкости рук, граничащей с магией, исчезли, словно растворившись в воздухе, пока лоток проезжал мимо рамки.       Данте шагнул через детектор снова. Тишина.       — Хм, чисто, — равнодушно констатировал охранник, возвращаясь к сканворду. — Забирайте вещи, проходите.       — Благодарю за бдительность! Родина вас не забудет, — почтительно кивнул Данте.       Забирая лоток, он совершил ещё один неуловимый пасс руками, и тяжесть привычного арсенала вернулась в потайные кобуры под плащом. Весь манёвр занял меньше трёх секунд. Эвелина, заметившая это краем глаза, лишь сильнее прижала к себе портфель, пряча улыбку.       — Кабинет директора? — осведомился Данте.       — Второй этаж, западное крыло, дверь с золотым гербом, — махнул рукой страж порядка. — Не пропустите.       Они начали подниматься по широкой мраморной лестнице; их шаги гулко отдавались под высокими сводами. И тут началось представление.       Сначала им навстречу, неся высокую стопку конспектов, спускалась пожилая учительница в строгом твидовом костюме и очках-половинках. Её взгляд скользнул по Эвелине, затем перешёл на Данте... и она застыла на ступеньке. Её глаза округлились, она судорожно прижала бумаги к груди и, спотыкаясь, поспешила вниз, стараясь держаться как можно дальше от «красной угрозы».       Следом из бокового коридора вывалилась шумная ватага старшеклассников. Смех и болтовня оборвались мгновенно. Подростки расступились, вжимаясь в стены и провожая странную пару ошарашенными взглядами. Рослый парень в спортивной куртке, видимо местный задира, хотел было отпустить комментарий, но, встретившись с холодным, скучающим взглядом Данте, мгновенно сдулся и уткнулся взглядом в пол.       По дороге они миновали открытую дверь учительской. Оттуда доносился запах свежего кофе и гул голосов, но стоило высокой фигуре в плаще появиться в проёме, как разговоры стихли. Двое преподавателей застыли у окна с кружками в руках, глядя на незваных гостей с немым вопросом и скрытой тревогой. Данте вежливо, с лёгкой насмешкой, отсалютовал им двумя пальцами.       Эвелина шла, глядя прямо перед собой, чувствуя, как пылают щёки. Она не была невидимкой, но рядом с отцом, который своей харизмой и чужеродностью буквально раздвигал пространство, она чувствовала себя маленькой лодочкой в кильватере огромного линкора.       Наконец они подошли к массивной дубовой двери. Данте выдохнул, поправил воротник плаща и обернулся к дочери. В его глазах на миг мелькнуло что-то тёплое, похожее на понимание и отеческую поддержку.       Он постучал костяшками пальцев по резному дереву. Звук прокатился по коридору, подобно выстрелу.       — Войдите, — раздался изнутри низкий, спокойный голос.       Данте толкнул тяжёлую створку, и они переступили порог.       Кабинет директора был просторным, залитым мягким светом из высоких стрельчатых окон. Воздух здесь был прохладен и пропитан ароматами благородной старины: дерева, дорогой кожи и типографской краски. Это была не кричащая роскошь, а сдержанное величие академического знания. Стены от пола до потолка занимали тёмные книжные шкафы, набитые фолиантами. Между ними в строгом порядке висели грамоты в тяжёлых рамах и старинные карты.       В центре, за огромным письменным столом из морёного дуба, на котором царил идеальный порядок, сидел мужчина.       Он был в возрасте, но годы лишь отточили его черты, придав лицу выражение твёрдости и глубокого ума. Седые волосы безупречно подстрижены, тёмно-серый костюм сидел как влитой. Но больше всего поражали глаза — ясные, пронзительно-зелёные. Когда посетители вошли, эти глаза поднялись от документов плавно, без суеты. Это был взгляд-сканер, мгновенный и безошибочный анализ, будто директор за секунду считал не только внешний вид, но и самую суть гостей.       Он встал, и его лицо смягчилось, приняв приветливое, хоть и сдержанное выражение.       — Доброе утро. Проходите, пожалуйста. Юлиан Шмит, директор этого заведения.       — Доброе утро, сэр, — произнесла Эвелина, сделав книксен.       — Здрасьте, — кивнул Данте.       — Присаживайтесь, — директор жестом указал на два кожаных кресла перед столом. — Позвольте узнать ваши имена.       — Эвелина Эваргарден, — тихо, но чётко представилась девочка, садясь на самый краешек и чинно сложив руки на коленях.       — Данте Редгрейв, — представился охотник, опускаясь в кресло с расслабленной грацией хищника. Он вытянул длинные ноги, а руку небрежно положил на подлокотник.       — Рад вас видеть. Особенно тебя, Эвелина. Надеюсь, дорога в академию не была утомительной? — поинтересовался Шмит, переплетая пальцы перед собой.       — Нет, сэр.       — Отлично. Мистер Редгрейв, позвольте сразу к делу. Я тщательно изучил личное дело Эвелины, её табели и рекомендации. — Зелёные глаза директора сфокусировались на девочке, в них читался профессиональный интерес. — Должен сказать, я впечатлён. Успехи в гуманитарных и художественных дисциплинах исключительны. Педагоги по литературе и вокалу дали самые лестные характеристики. А прогресс в балете и вовсе можно назвать выдающимся. Несомненный талант.       Эвелина слегка покраснела, опустив взгляд на свои пальцы. Робкая улыбка тронула её губы.       — Однако, — тон директора стал суше, в нём зазвенели деловые нотки, — с точными науками — математикой, физикой, химией — ситуация, увы, обратная. У вас серьёзное отставание, Эвелина. Если говорить откровенно — критическое.       Девочка сжалась, словно пытаясь стать меньше и незаметнее. Взгляд её утонул в сложном узоре паркета. Знакомое, липкое чувство стыда разлилось жаром по щекам.       Данте, наблюдавший за реакцией дочери, слегка нахмурился. Поза осталась расслабленной, но в синих глазах потемнело.       — Я говорю это не для того, чтобы пристыдить вас, дитя, — мягко добавил Шмит, уловив перемену в настроении. — Я констатирую факт, чтобы предложить решение. Школа ценит таланты, но мы обязаны дать гармоничное образование. Я настоятельно рекомендую записаться на дополнительные занятия. У нас сильные педагоги, они помогут наверстать упущенное.       Эвелина молча кивнула, не решаясь поднять голову.       — Прекрасно, — директор позволил себе лёгкую, ободряющую улыбку. Он снял трубку винтажного телефона и набрал короткий номер. — Мисс Соллис? Будьте добры, зайдите ко мне.       Через минуту дверь отворилась, и в кабинет вошла женщина лет пятидесяти. В её осанке не было спокойной мудрости директора — лишь стальная, несгибаемая жёсткость. Серый костюм сидел как броня, волосы убраны в тугой пучок, натягивающий кожу на висках. Её тяжёлый, колючий взгляд скользнул по Эвелине, затем медленно, с явным неодобрением, поднялся на Данте.       — Мисс Соллис, мой заместитель по учебной части и преподаватель алгебры, — представил её Шмит.       Женщина сухо кивнула. Её глаза сузились, когда она вновь посмотрела на белоснежные волосы гостей.       — Я понимаю, господин директор, что современная мода допускает определённые вольности, — начала она ледяным, скрипучим голосом, — но наш устав чётко регламентирует внешний вид. Яркое окрашивание, тем более в такой... неестественной, вызывающей манере... — она кивнула в сторону Эвелины, — в стенах нашей академии не...       — Натуральные, — резко перебил её Данте.       Его напускная расслабленность исчезла мгновенно. Он подался вперёд, и голос зазвучал низко, с угрожающей вибрацией.       — И у меня, и у моей дочери. Никакой краски. Это, скажем так, фамильная особенность. У вас есть претензии к генетике?       В кабинете повисла звенящая тишина. Мисс Соллис отшатнулась, словно её ударило током. Её щёки покрылись пятнами нездорового румянца.       — Мисс Соллис, — твёрдо произнёс директор Шмит, и его глаза стали холодными, как изумрудный лёд. — Ваши замечания неуместны. Эвелина Эваргарден — ваша новая ученица. Проводите её в класс 7-А и представьте другим детям. И сделайте так, чтобы её первый день запомнился ей с хорошей стороны.       Учительница поджала губы, с трудом проглотив возражения.       — Пойдёмте, мисс Эваргарден, — процедила она, разворачиваясь к выходу. Эвелина торопливо встала, бросив на отца взгляд, полный смятения.       — До свидания, господин директор. Пока, папа.       — Удачи, малышка! — крикнул ей вслед Данте, и голос его снова потеплел. Он подмигнул ей, возвращая уверенность.       Когда тяжёлая дверь закрылась, отсекая их от внешнего мира, Данте с шумным выдохом откинулся в кресле.       — Фу-у-х. Ну и мегера. Надеюсь, не все учителя тут такие душные. Что ж, полагаю, моя миссия выполнена? Я могу быть свободен? — он начал подниматься.       — Мистер Редгрейв, — голос директора остановил его на полпути. В нём исчезла мягкость, уступив место чему-то гораздо более весомому. — Присядьте, пожалуйста, ещё на минуту.       Данте замер, одна бровь недовольно поползла вверх. Он медленно, уже без улыбки, опустился обратно в кресло.       — О-хо-хо... А я-то надеялся, что самое страшное позади. Ну, я весь внимание, господин директор. Только давайте без долгих прелюдий. У меня там... брат в машине. Он очень не любит ждать.

***

      — Класс, это ваша новая одноклассница, Эвелина Эваргарден, — произнесла сухо женщина. — Эвелина, представься.       — Здравствуйте, — сказала Эвелина тихо, но чётко.       — Садись, — жестом указала мисс Соллис на свободную парту. — Начнём урок.       Путь к парте в несколько шагов показался долгим. И пока она шла, сквозь общую тишину начали прорываться шипящие шёпоты, будто змеиный шелест в траве.       — Боже, какие волосы… — донёсся восхищённый шёпот девочки сбоку.       — Смотри, кто-то неудачно летом покрасил свои волосы, — бросил кто-то через ряд, и в этом слове звучало презрение и смешок. — какое убожество.       — Хах, еще одна странная… — прошептал ещё один голос.       Каждое слово, будто маленькая игла, кололо её в спину. Она опустила глаза, чувствуя, как знакомое, горьковатое чувство отдельности, которое она научилась носить в себе эти годы, снова накатывает волной. Она уже было приготовилась молча сесть в одиночестве, как вдруг…       — Эй, сюда!       Голос прозвучал слева — не громко, но ясно. Эвелина повернула голову. За партой у окна сидела девочка. И у неё были волосы цвета розового зефира и глаза, такие же ярко-розовые, что смотрели на неё с дружелюбием. Она кивком указала на свободное место рядом с собой.       Эвелина, немного ошеломлённая, неловко подошла и опустилась на стул, поставив рюкзак.       — Я Филлида, — сказала девочка, пододвигая учебник, чтобы поделиться пространством. Её улыбка была чуть хитрой. — Но все зовут Филли. Давай дружить?       Она протянула руку. И в этот момент Эвелина почувствовала… странное. Это было не просто зрительное впечатление. От Филли исходило что-то едва уловимое, чего Эвелина не могла разобрать. Но при этом она чувствовала так же искреннюю радость, что исходило от девочки.       Оцепенение Эвелины растаяло, уступая место робкой, но подлинной улыбке. Она не стала анализировать странность. Она просто почувствовала, что в этом холодноватом, оценивающем пространстве класса нашлась точка тепла. Она приняла протянутую руку.       — Давай, — тихо, но твёрдо сказала Эвелина.

***

      — Я более внимательно изучил личное дело вашей дочери, — начал Шмит, тщательно взвешивая каждое слово. Он сцепил пальцы в замок на массивном дубовом столе. — И недавно имел долгую беседу с мистером Константином. Вашим… родственником. Дядей Эвелины по материнской линии, насколько мне известно.       Данте коротко кивнул. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах застыл холод.       — Он прояснил некоторые обстоятельства, — продолжил директор, наблюдая за собеседником поверх очков. — Мне известно, что о своем отцовстве вы узнали совсем недавно. Как и то, что девочка переехала к вам лишь пару недель назад, после долгих лет жизни в доме дяди.       По лицу охотника пробежала тень. Он терпеть не мог, когда посторонние копались в его прошлом, особенно если это касалось семьи.       — И? — его голос прозвучал резко, с металлическими нотками. — Этот павлин в дорогом костюме уже успел на меня накапать? Рассказал, какой я ненадежный тип, ходячая катастрофа и плохой пример? Жалеет, что отдал мне девчонку?       Директор медленно покачал головой.       — Вовсе нет, мистер Редгрейв. Напротив. Мистер Константин, при всей своей… чопорности, скорее защищал вашу репутацию. Он подчеркнул, что передал опекунство добровольно, признавая ваши законные права. Говорил о вас с уважением, пусть и вынужденным. Но сейчас я хотел бы обсудить не вас, а Эвелину. И то, как на ней сказывается эта резкая перемена декораций.       Данте промолчал, но пальцы его правой руки нервно выбивали дробь по кожаному подлокотнику кресла.       — Я вижу, вы стараетесь, — тон Шмита смягчился, сменив формальную вежливость на осторожное сочувствие. — Это чувствуется. Учитывая, сколько времени вы были лишены друг друга, ваш прогресс заметен. И Эвелина… она явно тянется к вам. Старается быть удобной, тихой, послушной. Она отчаянно ищет вашего одобрения. Это понятно: вы для нее — единственная связь с той жизнью, что была до трагедии, и одновременно проводник в пугающее новое будущее. Но…       Охотник недовольно прищурился. Это «но» повисло в тишине кабинета тяжелым грузом.       — Но что?       — Мне известно, — директор понизил голос, но чеканил каждое слово, — что несколько лет назад у Эвелины пропала мать. После этого она воспитывалась дядей в крайне строгой обстановке, пока она не нашла вас.       Шмит сделал паузу, давая информации улечься.       — Учителя и психологи с предыдущего места учебы прислали характеристики. Потеря матери и смена дома — двойной удар, который не прошел бесследно. Но вот что интересно… До исчезновения матери Эвелина была совершенно другим ребенком. Живя с ней, девочка была ураганом: активная, открытая, даже буйная. Постоянно проявляла инициативу, была душой любой компании. И даже… — уголки строгих губ директора дрогнули в едва заметной улыбке, — несколько раз была замечена в крупных потасовках на школьном дворе. Педагоги отмечали, что она оправдывала свои синяки «борьбой за справедливость».       Данте слушал, не шевелясь, словно статуя.       — После трагедии, — голос директора вновь стал ровным и профессиональным, — личность ребенка трансформировалась кардинально. Она закрылась, ушла в себя, стала апатичной. Сверстников сторонится, учится механически, лишь бы не трогали. Такое глубокое изменение — серьезный повод для тревоги. Двойная травма ломает стержень личности. Это может привести к непредсказуемым последствиям.       Шмит подался вперед.       — Поэтому я прошу вас, мистер Редгрейв… будьте предельно аккуратны. Она выглядит спокойной, но внутри нее бушует шторм из горя, тоски по прошлому и страха перед настоящим. Одно неосторожное слово, невыполненное обещание или тень равнодушия могут нанести рану, которая уже не затянется. Вы для нее сейчас — и якорь, и парус. Постарайтесь не стать новой травмой.       Данте медленно поднялся. Кресло скрипнуло под его весом.       — Я и так аккуратен, господин директор, — произнес он непривычно глухим голосом, в котором не осталось и следа от привычной бравады. — Если это всё, то мне пора.       Он не стал ждать прощания. Развернулся и широкими шагами вышел из кабинета.       «Кретин. Слепой, самовлюбленный кретин, — билось в его голове. — Она не просто скучала по матери. Она хоронила саму себя — ту, живую и дерзкую, под плитой горя и правилами этого Константина. А ты? Ты даже не попытался её откопать. Ты видел только удобную куклу, что появилась у твоего порога, и радовался тишине».       Он вылетел из здания на свежий воздух, но легче не стало. Во рту стоял привкус пепла. Уже у машины он обернулся. Взгляд сам собой потянулся к готическим окнам второго этажа. В одном из них он увидел её. Эвелина сидела за партой. Она повернулась к кому-то из одноклассников, и на её лице расцветала улыбка. Не та — вежливая и осторожная, которую он видел дома, а настоящая. Легкая, почти беззаботная, озаренная мгновенным детским интересом.       Данте замер. Уголки его губ дрогнули и поползли вверх, отражая этот робкий свет.

***

      Алый спорткар, яркий, как свежая рана на сером теле города, плавно притормозил у тротуара. Перед ними нависало старое здание из темного кирпича. Штукатурка осыпалась, обнажая «кости» стен, а ржавые пожарные лестницы змеились по фасаду, словно шрамы.       — Ну что, братишка, прибыли, — произнес Данте, глуша мотор. — Зацени архитектуру. Хотя, признаю, моя контора выглядит чуть презентабельнее.       Вергилий, не отрываясь от созерцания грязной улицы за окном, ответил сухо:       — Весьма оптимистичный взгляд. Твоя развалина тоже далека от совершенства.       — Ой, да ладно тебе, сноб, — отмахнулся Данте, выбираясь из машины. — Здесь работает нужный нам человек.       — Очередной твой сомнительный приятель? — спросил Вергилий, ступая на тротуар и с брезгливостью стряхивая с плаща невидимую пыль.       — Ага. Знакомы целую вечность.       Лифт, разумеется, не работал. Они поднялись на третий этаж пешком. На обшарпанной двери висела скромная латунная табличка: «Конрад Бергер. Частные расследования».       В крошечной приемной, за столом, заваленном папками и пустыми чашки из-под кофе, сидел парень лет двадцати. Азиатские черты лица, очки в тонкой оправе на кончике носа и растянутый вязаный свитер делали его похожим на заспанного студента. Услышав шаги, он устало поднял глаза.       — Добрый день. Вы записаны к мистеру Бергеру?       Данте усмехнулся, по-хозяйски опираясь на стойку.       — Запись? Для меня у твоего босса двери открыты круглосуточно, малыш.       Парень, не моргнув глазом, встал, преграждая путь. Движения его были ленивыми, но в позе читалось упрямство.       — Правила есть правила. Представьтесь и распишитесь в журнале. Иначе никак.       Стоявший позади Вергилий издал едва слышный, но красноречивый вздох раздражения.       Ситуацию спас хрипловатый голос, прорезавшийся сквозь дверь вместе со звуками джаза:       — Джеки, пусти их! Этого типа правилами не удержишь, и патроны зря переводить.       Молодой человек, Джеки, с явным облегчением отступил. Данте с победоносным видом распахнул дверь. Кабинет был небольшим, но атмосферным. Воздух здесь был густым от смеси табака, старой бумаги и дорогого алкоголя. Из патефона на полке лилась меланхоличная мелодия саксофона. На столе из темного дерева, среди хаоса документов, покоился ухоженный револьвер «Смит-Вессон» и горсть патронов. Рядом стоял тяжелый бокал с янтарной жидкостью, а в пепельнице дотлевала сигарета. Хозяин кабинета сидел, откинувшись в кресле. Мужчина лет пятидесяти, с растрепанной русой шевелюрой, в которой серебрилась седина. Лицо, помятое жизнью, украшала трехдневная щетина, но карие глаза смотрели цепко и ясно. Рубашка была расстегнута, галстук небрежно висел на спинке стула.       — Ну и кого я вижу! — прохрипел Данте, растягивая губы в широкой улыбке. — Сколько лет, сколько зим. Я уж думал, ты свалил на пенсию по выслуге лет, старый пёс.       — Ха! — фыркнул Конрад, окончательно туша сигарету. — А я надеялся, что тебя, Данте, наконец-то сожрал какой-нибудь демон. Хотя бедолага наверняка умер бы от несварения.       Они рассмеялись и обменялись крепким рукопожатием, переходящим в мужское объятие. Вергилий остался у порога, бесстрастно наблюдая за этой сценой, словно ученый за поведением приматов. Лишь одна его бровь скептически приподнялась.       — Не обращай внимания, — сказал Данте, кивнув в сторону брата. — Это Вергилий. Мой брат-близнец. У него острая аллергия на проявление человеческих эмоций.       — Близнец? — переспросил Конрад, с интересом оглядывая гостя. Он шагнул вперед и протянул руку. — Конрад Бергер. Рад знакомству.       Вергилий не шелохнулся. Его ледяной взгляд скользнул по протянутой ладони, как по пустому месту. Игнорируя жест, он прошел мимо и занял кресло у стены, положив Ямато на колени. Конрад не обиделся — лишь усмехнулся и почесал щетину.       — М-да, твой брат не слишком разговорчив. Обычно у меня в глазах двоится только после пятой рюмки, Данте. А тут и пить не надо. Кстати, — он повернулся к Вергилию, — могу предложить коньяк. Отличный, десять лет выдержки.       — Я воздержусь, — холодно отрезал старший сын Спарды.       —А тебе, Данте? Или ты за рулем?       — Ну, тогда мне кофе. И… капни туда немного «аромата» для боевого духа. Чисто символически.       Конрад подмигнул и крикнул в сторону двери:       — Джеки! Два кофе. Один — с «особой добавкой» для нашего гостя!       — Будет сделано, мистер Конрад! — донеслось из приемной.       — Новый помощник? — спросил Данте, падая в кресло напротив стола. — Ты же вроде не перевариваешь молодежь.       — Навязали практиканта. Пусть учится: кофе варить, бумажки таскать, клиентов своим видом отпугивать. Иногда полезно.       Вскоре Джеки бесшумно вошел с подносом. Поставив чашки, он бросил быстрый, полный любопытства взгляд на близнецов и так же тихо исчез.       — Ну, как жизнь? — спросил Данте, делая глоток. — Как Милла, Салли?       — Неплохо, — лицо детектива потеплело. — Салли пошел в ясли, Милла наконец выдохнула. Но у тебя новости покруче — говорят, ты теперь папаша. Каково в новом амплуа?       — Необычно, — усмехнулся Данте, пряча глаза за чашкой. — М-м, а кофе у твоего юнца и вправду неплох.       — Передам. Но ты здесь не ради дегустации, — Конрад мгновенно стал серьезным. — Ты насчет своей просьбы?       — Именно.       Бергер кивнул, выдвинул ящик стола и достал тонкую папку.       — Элизабет Адель Эваргарден. На момент исчезновения — 36 лет. Преподаватель литературы в университете. Из уважаемой, состоятельной семьи…       — Не такой уж и хорошей, — буркнул Данте.       Конрад пропустил ремарку мимо ушей.       — Воспитывала дочь одна. Репутация безупречная. Часто ездила с лекциями. Последний раз её видели на Центральном вокзале. Камеры зафиксировали вход в здание, но на перрон она так и не вышла. И на поезд не села. Просто растворилась в толпе.       — Тц, Конрад, — покачал головой Данте. — Ты теряешь хватку. «Испарилась» — это не ответ.       Детектив вспыхнул.       — Прошу прощения, Ваше Величество! Ты дал задание вчера, а сегодня хочешь полное досье? После того демонического бардака половина городских архивов уничтожена. Нужно время. К тому же… — он ткнул пальцем в стопку фото на краю стола, — у меня и своей работы по горло.       Данте взял верхний снимок. На нем было запечатлено нечто, лишь отдаленно напоминающее человеческое тело.       — Опять маньяк? — Типа того. И чёрт меня дери, но почерк… он до жути напоминает нашего общего «друга». Пурпура.       Данте удивленно выгнул бровь.       — Насколько я помню, я сделал так, что он мог находиться в двух местах одновременно — верхняя половина здесь, нижняя там, — Данте изобразил рубящий удар рукой. — А потом мы жарили зефир на его останках. Вряд ли он воскрес.       — Слишком много совпадений, Данте. Слишком. И к тому же…       Его прервал грохот в дверь, похожий на попытку выбить её тараном.       — Мистер Конрад занят… — жалобно начал Джеки.       — Знаю я, как он занят! Бухает, как чёрт! — раздался визгливый мужской голос. — Бергер, открывай! Срочно!       Конрад закатил глаза и с силой потер переносицу.       — Господи, опять этот…       — Кто? — впервые подал голос Вергилий.       — Марк Вильто. Журналист-стервятник. Видимо, пронюхал про убийства. Слушай, Данте, если он тебя увидит, живым не уйдешь. Лезьте через окно, пожарная лестница крепкая.       — Заманчиво, — хмыкнул охотник. — Но мне как раз нужно с ним перетереть. Убью двух зайцев.       Конрад вздохнул и открыл замок. В кабинет вихрем влетел полноватый лысеющий мужчина с багровым лицом.       — Конрад! Где материалы для статьи?! Мы договаривались!       — Материалов нет, Марк. Я не волшебник.       — Ха-ха! Кролика из шляпы не надо, дай фото! Кстати, — журналист вдруг перешел на заговорщицкий шепот, — не слышал про Данте? Этот засранец пропал два месяца назад, а мне нужна сенсация про демонов! Иначе Анита опять меня обставит. Говорят, его видели в городе, только он сменил красный плащ на синий… Сбрендил, наверное.       — Привет, — раздался голос прямо над его ухом. — Меня искал?       — А-А-А!!! — Марк подпрыгнул, разворачиваясь в воздухе.       Увидев ухмыляющегося Данте, он побледнел. А затем его взгляд упал на Вергилия. Холодные голубые глаза близнеца встретились с его перепуганными.       — А-А-А!!! ИХ ДВОЕ!!!       В панике журналист, проявив чудеса акробатики, запрыгнул с ногами на стол Конрада, едва не опрокинув виски.       — Марк, слезай, идиот! Стол сломаешь! — взревел детектив.       — Их… их двое… — лепетал журналист, тыча пальцем в Вергилия.       — Если ты ещё не понял, это мой брат Вергилий. И он не кусается. Обычно, — добавил Данте.       — Чёрт… это же… — в глазах Марка страх сменился профессиональным азартом. — Какая статья! «Синий двойник Красного Демона»! «Брат из тени»!       — Угомонись, — устало перебил Данте. — Скажи лучше, ты знаешь Аллана Картера?       Имя подействовало как ушат ледяной воды. Марк смутился и сполз со стола.       — Картера? Знаю. Давно не видел. Опять, небось, копает где-то, ищет неприятности на свою задницу.       Данте молча полез во внутренний карман и достал бумажный пакет. Он протянул его журналисту. Тот разорвал упаковку, заглянул внутрь, и краска окончательно сошла с его лица. В пакете лежал диктофон и записная книжка, пропитанные бурой, засохшей кровью.       — Боже… — прошептал Марк. Вся его суетливость исчезла. — Значит, он всё-таки нашел то, что искал…       Он не стал задавать вопросов.       Сгорбившись, прижимая пакет к груди, как драгоценность, журналист молча вышел из кабинета.       — Впервые вижу его таким, — тихо заметил Конрад. — Обычно он бы уже строчил заметку, даже сидя на трупе.       В комнате повисла тишина.       — Ладно, раз новостей нет, я пойду, — Данте поднялся. Вергилий тенью вырос рядом.       — О, чуть не забыл, — спохватился Конрад. — Данте, ты в курсе, что твоя Элизабет много лет наблюдалась у психиатра?       Данте замер. Вергилий резко повернул голову, его взгляд стал острым, как лезвие катаны.       — Частично, — медленно ответил Данте. — Есть что-то конкретное?       — Пока нет. Только сам факт и длительность лечения. Это наводит на мысли. Буду копать дальше.       — Если что-то найдешь — звони.       — Непременно. Ты мне всё ещё должен, помнишь?       — С тобой забудешь.       Братья вышли на улицу. Вечерний воздух был прохладен и свеж.       — Наблюдалась у психиатра? — спросил Вергилий, когда они сели в машину. Вопрос прозвучал ровно, но требовательно.       Данте завел двигатель. Рычание мотора заполнило салон, но не смогло заглушить повисшее напряжение.       — Да… было дело, — ответил он, глядя на темнеющую улицу. Его лицо, обычно живое и подвижное, сейчас казалось высеченным из камня. — Я толком не знаю деталей, но она пыталась... победить свои страхи.       Он резко вдавил педаль газа, и красный автомобиль растворился в потоке машин, унося их прочь от ответов, которые еще предстояло найти.

***

      Алый спорткар мягко, с низким урчанием подкатил к знакомому тротуару. Неоновая вывеска «Devil May Cry» мигала, отбрасывая на мокрый асфальт блики, которые смешивались с сиреневыми и оранжевыми тенями угасающего вечера. Данте заглушил мотор. В наступившей тишине щелчок ремня безопасности прозвучал как выстрел.       — Ну что, мелкая, — он обернулся к заднему сиденью, перекидывая руку через спинку кресла. — Жива? Как прошел первый день на поле боя?       Эвелина, уже успевшая снять чопорные желтые банты и распустить светлые волосы, слабо улыбнулась. В ее серых глазах, обычно пугающе серьезных, сейчас светилось спокойное, усталое удовлетворение.       — Хорошо, папа. Правда, хорошо.       — Никто не дразнился? Учителя не пытались съесть твой мозг? — притворно-сурово спросил Данте, выбираясь из машины и открывая ей дверь.       — Нет. Все были… обычными. А еще… — она на секунду замялась, глядя на носки своих туфель, пока они шли ко входу. — У меня, кажется, появилась подруга. Ее зовут Филли. Мы сидели за одной партой. У нее очень красивые волосы.       Данте остановился и положил тяжелую ладонь ей на плечо. Его лицо озарила широкая, совершенно искренняя улыбка, стирающая с лица следы усталости.       — Вот это да! Первый день, а уже трофей в виде друга! Я рад, малышка. Серьезно.       В этот момент его взгляд скользнул по окнам агентства. Сквозь пыльные стекла пробивался теплый, желтый свет, совершенно не вяжущийся с мрачной репутацией этого места. Внутри мелькнул знакомый силуэт.       — О, гляди-ка. У нас незваные гости. Похоже, Пэтти решила устроить рейдерский захват нашего холодильника.       Стоило им открыть дверь, как их окутало облако невероятного аромата — густого запаха тушеного мяса, пряных трав и свежего хлеба. Этот домашний уют казался чужеродным здесь, в царстве оружейного масла, пролитого пива и засохшей пиццы.       Из-за барной стойки, словно ураган в переднике, вылетела Пэтти Лоуэлл. На щеке у неё красовалось боевое пятно муки.       — Явились наконец! — всплеснула она руками, в одной из которых была поварешка. — Ну, рассказывай, Эв! Как всё прошло?       — Всё хорошо, Пэтти, — ответила Эвелина, и её улыбка стала чуть шире.       — Ура! В честь твоего триумфа я устроила тут маленький кулинарный переворот. Готовлю фирменное рагу. Надеюсь, ты голодна как волк?       Глаза девочки загорелись.       — Очень! Пахнет просто волшебно. Я сейчас, только переоденусь и руки помою!       Она бросила портфель на продавленный диван, скинула туфли и, шлепая носками по полу, убежала вглубь помещения, к лестнице на второй этаж.       Данте стянул плащ, небрежно швырнув его на вешалку (и, конечно, промахнувшись мимо крючка).       — А где наш ледяной принц? — спросил он, оглядываясь.       Словно в ответ, наверху скрипнула половица. Вергилий стоял на площадке второго этажа, опираясь на перила. В неизменном синем плаще, с книгой в руках, он выглядел так, будто материализовался из самой тьмы, чтобы осуждать этот мир своим присутствием.       — Я здесь, — ровно произнес он.       — Ужин на подходе, братишка. Пэтти там колдует над чем-то, что не является пиццей. Присоединяйся. — предложил Данте, заранее зная ответ.       — Нет, — отрезал Вергилий, даже не оторвав взгляда от страницы. — Я не голоден.       Данте пожал плечами и опустился в свое рабочее кресло, вытянув длинные ноги.       Он барабанил пальцами по столешнице, хмуро глядя в пространство, пока взгляд случайно не упал на приоткрытый ящик стола.       Данте замер.       — Эй! — он резко выпрямился. — Что за… Где мои журналы?!       Он рывком выдвинул ящик до упора. Пусто. Там, где обычно покоилась стопка глянцевых изданий с кричащими заголовками и весьма откровенными обложками (стратегически прикрытая папками с неоплаченными счетами), теперь гулял ветер.       — Пэтти! — его голос прогремел на все агентство.       Девушка, помешивая варево на переносной плитке, сделала максимально невинное лицо, хотя глаза её смеялись.       — Чего тебе, Данте?       — Моя коллекция! Где она? Ящик пуст!       — А-а-а, эти… «учебные пособия по анатомии», — протянула она, брезгливо скривив губы. — Они там, где им и место. В мусорном ведре.       — В МУСОРЕ?!       Данте, забыв про усталость и величие легендарного охотника на демонов, метнулся к пластиковому баку в углу. Поверх коробок из-под лапши и скомканных чеков действительно лежали его сокровища.       — Ты с ума сошла! Это коллекционные выпуски! Там интервью с…       Он потянулся, чтобы спасти имущество, но Пэтти проявила удивительную прыть. Она коршуном бросилась к ведру, хватаясь за его край.       — Не смей! Они останутся там! Я не позволю, чтобы Эв наткнулась на эту… эту пошлость!       — Ей почти двенадцать! Она даже не поймет, что это такое! — вопил Данте, пытаясь одной рукой отодвинуть Пэтти, а второй дотянуться до глянца. — Это искусство!       — Вот именно поэтому! А вдруг поймет? Ты хочешь, чтобы она узнала, откуда берутся дети, из этих картинок?!       Наверху, Вергилий, оторвавшись от томика Уильяма Блейка, наблюдал за этой сценой с выражением брезгливого любопытства. Одна его бровь едва заметно приподнялась, фиксируя новый уровень деградации младшего брата.       Именно в этот момент из коридора, ведущего в ванную, вышла Эвелина. Она уже переоделась в мягкие домашние штаны и свитер, который был ей слегка велик. Волосы, влажные у висков, пахли мылом.       Она застыла, наблюдая, как двое взрослых людей отчаянно сражаются за контроль над мусорным ведром.       — Отдай, Пэтти! Это вопрос принципа! — рычал Данте, пытаясь перетянуть урну на себя.       — Ни за что! Это вопрос нравственности! — упиралась девушка.       Эвелина, видимо, решив внести ясность в спор, произнесла тихим, но звенящим в тишине голосом:       — Я знаю, откуда берутся дети.       Фраза прозвучала так спокойно и буднично, что Данте и Пэтти окаменели в нелепых позах. Даже Вергилий медленно, словно не веря своим ушам, перевел на племянницу тяжелый взгляд.       В агентстве повисла гробовая тишина. Слышно было только, как пузырится рагу на плите. Пэтти прикрыла рот ладонью, глаза её расширились. Данте медленно, очень медленно выпрямился, разжимая пальцы. Крышка ведра с жалобным стуком захлопнулась.       Лицо охотника представляло собой сложную палитру эмоций: шок, паника, отрицание.       — Чего-о? — сипло выдавил он.       Эвелина, ничуть не смущенная произведенным эффектом, пожала плечами и уточнила с научной точностью:       — Я знаю, откуда берутся дети. От секса.       Это короткое слово, произнесенное её чистым детским голосом, разорвалось в комнате подобно гранате.       Пэтти судорожно вздохнула. Данте побледнел. Даже на лице Вергилия — этом эталоне невозмутимости — дрогнул уголок рта. Старший сын Спарды резко отвернулся, делая вид, что невероятно увлечен изучением трещины на стене, хотя плечи его едва заметно напряглись.       Связка журналов, забытая всеми, так и осталась покоиться в недрах мусора.       — Эв… малышка… — Данте подошел к дочери и присел на корточки, чтобы заглянуть ей в глаза. Его голос дрожал от напряжения. — Ты… кхм… ты точно понимаешь, о чем говоришь?       Эвелина посмотрела на него своими огромными серыми глазами, полными святой наивности.       — Ну… не совсем. Мне одна девочка на балете, Диана, рассказывала. Она сказала, что секс — это когда мужчина и женщина делают что-то особое вместе. Обнимаются очень сильно, наверное. И из-за этого у них потом появляется ребенок. Вот и все.       Она выдала это с такой простотой, что воздух в комнате словно разрядился. Напряжение лопнуло, сменившись волной истерического облегчения. Данте зажмурился на секунду, сдерживая нервный смех и желание немедленно найти эту Диану (и её родителей) для профилактической беседы. Он выдохнул, открыл глаза и положил ладони на хрупкие плечи дочери.       — В общих чертах… да, принцесса, примерно так. Но это… скажем так, темы для взрослых. Очень взрослых. И это слово… давай договоримся: при мне его пока не употреблять, ладно? Просто… пощади своего старика.       — Хорошо, папа, — покорно кивнула Эвелина, словно пообещала не есть сладкое перед обедом.       Пэтти, наконец отмершая, нервно хихикнула и метнулась к плите.       — Так! Ну… рагу готово! Все за стол! Пока не остыло, а то переварится!       Эвелина послушно пошла к столу, который Пэтти уже успела накрыть чистой скатертью. И сама Эвелина положила себе на колени салфетку.       Данте тяжело поднялся, почесал затылок и бросил тоскливый взгляд на мусорное ведро. Затем он посмотрел наверх.       Вергилий встретил его взгляд. И в этих холодных синих глазах, точной копии глаз Данте, на долю секунды мелькнуло что-то живое — не то злорадство, не то глубокое, безмолвное сочувствие брату, попавшему в капкан отцовства.       — Иди ешь, братишка, — сдавленно буркнул Данте.       Сам он рухнул на стул рядом с дочерью, чувствуя, как по спине все еще бегают мурашки от пережитого культурного шока.       «Вот что значит быть отцом, — подумал он, глядя, как Эвелина аккуратно берет ложку. — Никакие демоны с этим не сравнятся».