Legacy: Part 1

      Они переступили ржавую арку, и парк аттракционов раскрылся перед ними, как гнилой рот. Карусели застыли в неестественных позах, качели раскачивались от ветра, которого не было, а в воздухе пахло железом и чем-то сладковато-гнилым. Туман здесь был гуще, он лип к лицу, как чужая кожа.       — Билетик приобрести не желаете?       Элизабет вздрогнула. Голос раздался совсем рядом — скрипучий, бодрый, неестественно приветливый. Она повернула голову и увидела будку. Внутри, за мутным стеклом, кто-то сидел. Когда она всмотрелась, ноги отказались её держать.       Половины головы у него не было. Словно кто-то ударил чем-то тяжелым, и череп сплющился, вмялся внутрь, оставив огромную воронку вместо лба и глаз. Но рот уцелел и он им широко улыбался.       — У нас сегодня интересное представление, — продолжал продавец, не замечая её ужаса. — «Удивительные люди»! Великолепный Тото и его команда. Силач-Калач, акробатки Милли и Тилли, клоун Журьер...       — Простите, — Данте шагнул вперёд, заслоняя собой Элизабет. Его голос звучал легко и весело. — Мы не хотим портить сюрприз. Лучше сами всё разузнаем, ладно?       Продавец улыбнулся ещё шире — насколько это вообще возможно при отсутствии половины лица.       — Хорошего отдыха.       Он протянул два билета — жёлтые, с выцветшими надписями. Данте взял, сунул во внутренний карман плаща и, взяв Элизабет за локоть, повёл дальше.       — Это безумие, — прошептала она, когда они отошли. — Ты видел? У него...       — Привыкай, барышня, — Данте пожал плечами. — Ты уже могла бы.       Парк встречал их молчанием. Аттракционы торчали из земли, как скелеты доисторических зверей. Ржавые цепи скрежетали на ветру, сиденья качелей раскачивались с той же жуткой синхронностью, что и минуту назад. Асфальт под ногами был в тёмных пятнах — кровь, засохшая, въевшаяся в камень. Кое-где валялись конфеты в ярких фантиках, лопнувшие воздушные шары, а те немногие, что ещё держались на скамейках, стали мутными и бесцветными, словно выпотрошенные глаза.       Данте остановился у автомата с попкорном. Железная коробка покрылась ржавчиной, но внутри всё ещё что-то белело. Он сунул руку в окошко выдачи, выгреб горсть и закинул в рот.       — Данте! — возмутилась Элизабет. — Их же нельзя есть! Сколько лет они здесь пролежали?       — Нормальные, — хрумкая, ответил он. — Сладкие.       Он заметил тележку с сахарной ватой, прислонённую к фонарному столбу, и взяв кусок, попробовал. Кивнул с одобрением.       — Будешь, Барышня?       — Нет, спасибо, — Элизабет брезгливо поморщилась. — Боюсь за свой желудок.       — А мой крепкий, — Данте доел вату и облизал пальцы. — Мне приходилось есть и не такое.       Они прошли мимо киосков, где когда-то разыгрывали призы. Плюшевые игрушки с выцветшими глазами, дешёвые статуэтки, разбитые шары для метания. В одном из киосков что-то зашевелилось.       Элизабет замерла. Из-за прилавка поднялась фигура. Пожилой мужчина в жилетке и старомодной шляпе. У него не было глаз и носа. Будто кто-то аккуратно, с хирургической точностью, вырезал их, оставив три гладкие впадины на лице. Но губы растянулись в приветливую улыбку.       — Добрый вечер, добрый вечер! — голос его звучал ровно, словно он не замечал собственного отсутствия половины органов чувств. — Желаете сыграть? Сбейте бутылки — получите приз!       Он указал на столик, где стояли три жестяные банки.       Данте недолго думая взял мяч, лежавший на стойке, и, даже не целясь, кинул. Банки разлетелись с металлическим звоном.       — Метко! — похвалил мертвец. — Ваш приз.       Он достал откуда-то плюшевого медведя. Игрушка была старой, выцветшей, с пятнами неизвестного происхождения. И у неё не было глаз и носа — точь-в-точь как у самого продавца.       Мертвец протянул медведя Элизабет. Она вежливо поблагодарила и взяла игрушку. Мех под пальцами казался жирным и холодным.       — Простите, — начала она, понимая всю абсурдность вопроса, — вы не видели здесь обезьянку... в цветном наряде?       Мертвец засмеялся. Смех его был сухим, шелестящим, как листва.       — А, Бананчик! Проказник! — Он хлопнул себя по бедру. — Опять что-то стащил? Он часто так делает. Ищите его у колеса обозрения. Он любит там прятаться.       — Спасибо, — выдавила Элизабет и быстро отошла от киоска.       Она шла, прижимая к груди уродливого медведя, и не могла остановить дрожь. Каждый шаг давался с трудом. Вокруг были мертвецы, они разговаривали, улыбались, предлагали сыграть в игры, и она не понимала: чего от них ждать? Удара? Угрозы? Или они просто так и будут стоять здесь вечность, предлагая билеты и призы тем, кто уже давно не жив?       Рука легла ей на плечо. Она вздрогнула, обернулась.       — Расслабься, — сказал Данте. Он был совсем близко. — Представь, что просто ты на свидании с самым красивым мужчиной в мире. Разве не о таком мечтают все девушки?       Элизабет аккуратно, двумя пальцами, сняла его руку с плеча и тихо фыркнула.       — Холодная ты барышня. — усмехнулся Данте и пошёл следом.       Они шли павильон кривых зеркал. Данте бросил взгляд в одно из стёкол — и остановился как вкопанный.       В отражении был не парк. Не ржавые качели, не мёртвый асфальт. Там горели огни. Сотни, тысячи огней. Гирлянды тянулись между фонарями, создавая над головами пёстрый шатёр, музыка играла, люди смеялись, дети бегали с сахарной ватой в руках. И среди них — она. Женщина в розовом платье, держащая за руки двух мальчиков.       Данте не мог отвести взгляд.

***

      Солнце уже давно село за горизонт, уступив место густой синеве ночного неба, но главная улица города сияла ярче дня. Разноцветные гирлянды, словно нити из драгоценных камней, были натянуты между фонарями и крышами палаток, создавая над головами людей пестрый шатер. Откуда-то доносилась веселая, немного шарманочная музыка, смешиваясь с сотнями голосов, смехом и звоном призов.       Ева, в своем легком розовом платье, шла медленно, держа за руки двух семилетних мальчиков. Данте, вертя головой во все стороны, пытался ухватить взглядом сразу все: и светящиеся мельницы, и горы леденцов, и парящие в воздухе воздушные шары. Вергилий же, напротив, ступал ровно и сосредоточенно, но его голубые глаза блестели не меньше, чем у брата, жадно впитывая каждую деталь этого волшебного вечера.       — Договорились, мои хорошие? — Ева слегка сжала их ладошки, останавливаясь и глядя на них сверху вниз с мягкой, но требовательной улыбкой. — Мы просто гуляем и получаем удовольствие. Без фокусов с вашей силой, хорошо? Сегодня мы обычные посетители.       — Хорошо, мама! — в унисон ответили близнецы.       Не успели они пройти и десяти шагов, как Вергилий остановился как вкопанный. Его взгляд зацепился за небольшой киоск, украшенный полосатым красно-белым тентом. За столиком сидел усатый мужчина в котелке и жилетке, а перед ним стояли три обычные на вид жестяные чашки.       — Мама, туда, — тихо, но уверенно сказал Вергилий, дернув Еву за руку и указав пальцем в ту сторогу.       Ева улыбнулась, и они направились к лотку. Фокусник, заметив хорошо одетую даму с детьми, сразу оживился и начал представление.       — А ну-ка, юный господин! — затараторил он, ловко переставляя чашки. Под одной из них на мгновение блеснул стеклянный шарик. — Глаз да глаз нужен! Смотри внимательно, не моргай!       Чашки заскользили по столу с поразительной скоростью, описывая восьмерки и круги. Фокусник был уверен в своем мастерстве. Но Вергилий даже не следил за чашками. Он смотрел на руки. На то, как двигаются пальцы. На то, куда на долю секунды пропадает блеск.       — Ну что, почтеннейшая публика, где шарик? — Фокусник театрально поднял руки, демонстрируя, что они пусты.       Вергилий вместо того, чтобы ткнуть пальцем в одну из чаш, слегка склонил голову набок. На его губах появилась ехидная улыбка. Медленно, почти церемониально, он поднял свою маленькую ладошку, которую держал в кармане штанов, и разжал пальцы.       На его ладони лежал тот самый стеклянный шарик.       Фокусник открыл рот. Его усы смешно дернулись. Он перевел взгляд на чашки, приподнял одну — пусто, вторую — пусто, третью — пусто. Мужчина уставился на семилетнего ребенка, который смотрел на него с нескрываемым превосходством.       — Но... как? — только и смог выдохнуть он.       — Вергилий, — мягко, но со стальными нотками произнесла Ева. — Мы же договаривались без фокусов.       — Я ничего не делал, мама, — пожал плечами Вергилий, пряча улыбку. — Просто у него плохая хватка.       Ева вздохнула, но в уголках ее губ уже дрожала улыбка. Она опустила взгляд на сына, и тот, вздохнув, протянул шарик обратно остолбеневшему мужчине.       — Прошу прощения за моего старшего, — спокойно произнесла Ева, доставая кошелек. — Он увлекающийся разными "трюками".       Тут она обратилась к старшему сыну:       — Ты какой приз хочешь, Вергилий?       — Пазл с тигром!       Фокусник, все еще находясь в легком шоке, молча протянул коробку с головоломкой. Когда Ева с Вергилием отошли от киоска, с другой стороны раздалось тихое фырканье. Данте, прикрыв рот ладошкой, трясся от беззвучного смеха, косясь на брата. Вергилий лишь закатил глаза.       — Мам, мам, теперь я! — Данте, забыв о смехе, потянул Еву к соседнему киоску, где на полках сиротливо сидел большой плюшевый мишка с грустными глазами и красным бантом.       — Оу, у нас появился новый стрелок! — прокричал парень за прилавком. — Один меткий бросок и мишка твой! Попадаешь мячом вон в ту мишень.       Данте, полный энтузиазма, встал в стойку. Ева хотела сказать ему, чтобы он не торопился, но не успела. Данте взял увесистый тряпичный мяч, прищурил один глаз, размахнулся... и запустил снаряд с силой, совершенно неожиданной для семилетнего ребенка.       Удар был оглушительным. Мишень, представлявшая собой деревянный щит с нарисованным кругом, не просто разбилась — она разлетелась в щепки. Деревянные обломки с глухим стуком посыпались за прилавок. Парень, принимающий ставки, подпрыгнул на месте и отшатнулся назад, выставив перед собой руки.       — Ох ты ж... — выдохнул он, глядя на пустое место, где только что висела мишень.       Данте, ничуть не смутившись, поставил руки на пояс и широко улыбнулся, глядя на испуганного парня.       — Я попал, да? Мишка мой?       — Э-э-э... да, но мишень... она же...       — У моего сына тяжелая рука, — вмешалась Ева, выходя вперед и загораживая собой сияющего Данте. Ее тон был ровным и спокойным, но каким-то образом он внушал уважение. — И вообще, у вас тут все какое-то хлипкое. Не рассчитано на настоящих мужчин. Будьте добры, медведя.       Парень молча снял с полки мишку и протянул Данте. Тот прижал игрушку к себе, довольно сопя.       — Тяжелая рука — это громко сказано, — раздался язвительный голос Вергилия. — Скорее, отсутствие контроля.       — А ты просто завидуешь. — парировал Данте, поворачиваясь к брату и показывая язык.       Вергилий в ответ лишь фыркнул, но на его щеках выступил легкий румянец.       Они пошли дальше, и в какой-то момент веселье на лицах близнецов слегка померкло. Данте, поглаживая мишку по голове, тихо спросил:       — А почему папа не пошел с нами?       Вергилий тоже посмотрел на мать. В его глазах читался тот же немой вопрос.       Ева на мгновение замерла, но ее лицо тут же озарила теплая, чуть грустная улыбка. Она присела на корточки, обняла обоих сыновей за плечи и притянула к себе.       — Ваш отец... он очень сильный и очень занятой, — мягко сказала она. — Он охраняет покой нашего мира, пока мы здесь едим сладкую вату. Но он обязательно будет с нами в следующий раз. Я вам обещаю. А теперь...       Она резко поднялась, встряхнув их, чтобы разогнать грусть.       — А теперь я вижу продовца с сахарной ватой и воздушными шарами! Кто хочет сладости и шарики?       — Я! — тут же закричал Данте.       — Можно мне синий, — сдержанно, но с надеждой попросил Вергилий.       Вечер набирал обороты. Сладкая вата таяла на языке, оставляя липкие следы на щеках Данте, пока Вергилий чинно откусывал маленькие кусочки от своего розового облака, стараясь испачкаться как можно меньше. К руке каждого был привязан шар: у Данте — красный, у Вергилия — синий, у Евы — золотистый.       И тут близнецы, синхронно подняв головы, увидели его. Колесо обозрения. Огромное, сверкающее огнями, медленно вращающееся в ночном небе.       — Мам, можно? — выдохнули они одновременно.       Ева рассмеялась.       — Конечно.       Они сели в открытую кабинку, и колесо плавно понесло их вверх. Город внизу становился все меньше, превращаясь в игрушечный, усыпанный блестками. Данте прижался лицом к стеклу, разглядывая огни. Вергилий сидел ровно, но его глаза горели восторгом.       Их кабинка достигла самой верхней точки. И в этот самый миг небо взорвалось. Ба-бах!       Салют. Огромные золотые хризантемы распускались прямо над их головами, рассыпаясь на тысячи искр. Красные, синие, зеленые огни отражались в глазах мальчиков. Данте, открыв рот, завороженно следил за каждым взрывом, иногда вздрагивая от неожиданности, но тут же расплываясь в улыбке. Вергилий, забыв о своей обычной серьезности, смотрел в небо, и в его взгляде не было ни тени расчетливости — только чистое, детское очарование.       А Ева смотрела на них. Свет салюта озарял ее лицо, и на нем не было ни тревоги, ни грусти. Только бесконечная нежность и любовь.

***

      — Данте... — голос Элизабет вырвал его из видения. — ты в порядке?       Он моргнул. В зеркале снова был мёртвый парк, ржавые качели и тусклый свет.       — Идём, — сказал он, прогоняя остатки воспоминания. — Нам туда.       Они направились к колесу обозрения. Огромная конструкция возвышалась над парком, её спицы уходили в туман. Кабинки раскачивались, как мёртвые колокола.       Данте заметил её первым: маленькая фигурка ползала по верхней кабине, перебираясь с одной на другую. В пестром наряде, с сумкой в лапах.       — Вот ты где! — выдохнул он и рванул вперёд.       Он прыгнул на нижнюю кабину, ухватился за перекладину, подтянулся. Конструкция застонала, но выдержала. Обезьянка, заметив преследователя, юркнула внутрь одной из кабин. Данте за ней.       Внутри было тесно. Стёкла давно выбиты, пол покрыт грязью и осколками. Обезьянка забилась в угол, прижимая к груди сумку Элизабет.       — Ну, Бананчик, — Данте присел на корточки, протягивая руку. — Дальше бежать некуда. Давай по-хорошему.       Обезьянка оскалилась. Глаза её вспыхнули ядовито-жёлтым, пасть раскрылась в беззвучном шипении.       — Бешенный, однако, — прокомментировал Данте. — Главное, чтобы потом не пришлось сорок уколов в живот делать.       Сверху раздался смешок.       — Хах, а ты смешной.       Данте поднял голову. К потолку кабины, вцепившись в металлические прутья, прилепился клоун. Грим его расплылся, но натянутая улыбка была нарисована ярко-красной краской, и она не сходила. Жёлтые глаза смотрели на него хищно.       — А это засада, — спокойно сказал Данте. — Мило.       Клоун сорвался с потолка, бросился на него, но Данте схватил его за разноцветный воротник и со всей силы приложил лицом к полу кабины. Раз, другой, третий.       — Сорян, приятель. У меня с клоунами всегда были сложные отношения. — проговорил он, не прекращая наносить удары.       Кабина раскачивалась, стёкла сыпались. Элизабет снаружи видела, как вагонка ходит ходуном, слышала удары, треск, глухую ругань.       И тут она заметила обезьянку. Та спустилась по колесу, ловко перебирая лапами, и побежала в сторону огромного красного шатра, стоявшего в глубине парка.       Элизабет бросилась следом.       Шатер встретил её темнотой и запахом пыли, старого дерева и ещё чего-то — сладковатого, тошнотворного. Она вбежала внутрь, увидела, как обезьянка юркнула в боковой проход, и за ней. Коридор привёл в гримёрку.       Здесь было темно. На столе с огромным зеркалом, окаймлённым мелкими лампочками, громоздились маски — десятки масок, глядящих пустыми глазницами. Элизабет остановилась, тяжело дыша. Лодыжка, которую она подвернула ещё вчера, начинала ныть.       — Надо было брать обувь удобнее, — прошептала она, опускаясь на мягкий пуфик.       Она посмотрела вперёд, туда, где скрылась обезьянка.       — Нужно вернуться к Данте.       Она попыталась встать. Но тело не слушалось. Голова вдруг налилась свинцом, перед глазами поплыло, и мир исчез, уступив место видению.

***

      — Ты видела, сколько сегодня вынесли? — голос Милли был тихим, надломленным.       Элизабет смотрела на двух девушек в ярких цирковых костюмах. Акробатки. Они сидели на краю сцены, болтая ногами, но в их движениях не было обычной лёгкости.       — Троих, — ответила Тилли. — Детей.       — А вылечился хоть кто-нибудь? За всю неделю?       Тилли покачала головой. Её глаза покраснели, но она держалась.       — Парк закрыли на карантин. В городе комендантский час. На улицах никого, кроме... — она запнулась. — Кроме тех, кто идёт в больницу. И оттуда никто не выходит здоровым. Только... тела выносят.       Милли обхватила себя руками.       — Святой отец едва успевает всех отпевать. Сначала взрыв на шахте, город и так еле отошёл, а теперь эта болезнь... — Она замолчала, потом добавила: — Врачей много приехало, с большой земли. Говорят, никто не может понять, что это. Даже причины не находят.       — Сейчас все идут к Корнелии.— Тилли понизила голос. — За травами, за оберегами.       — К ведьме-то? — Милли невесело усмехнулась. — Раньше на неё косо смотрели, а теперь все ломятся. Говорят, её сын до сих пор не заболел. Значит, её средства работают.       В углу гримёрки сидел огромный мужчина. Даже сидя, он возвышался над ними, его плечи занимали половину комнаты. Он перебирал маленькие игрушки: деревянных лошадок, солдатиков, погремушки, а его огромные руки двигались удивительно нежно.       — Скучаю по деткам, — прогудел он. Голос его был низким, но капризным, как у обиженного ребёнка. — Хочу, чтобы снова было весело. Чтобы смеялись, чтобы хлопали... — Он всхлипнул. — Когда это всё кончится?       Девушки подошли к нему, положили руки на его могучие плечи.       — Скоро, Калач, — сказала Милли. — Всё будет, как прежде.       — Обязательно, — добавила Тилли. — Ты только держись.       Глаза мужчины наполнились слезами. Он шмыгнул носом и кивнул, как ребёнок, которого утешили.

***

      Видение оборвалось. Элизабет сидела на пуфике, держась за голову. В ушах всё ещё звучали голоса. Она подняла глаза на зеркало и увидела надпись — выцарапанную на стекле, в правом нижнем углу, почти незаметную: «НИЧЕГО НЕ СТАЛО, КАК ПРЕЖДЕ»       Она отвела взгляд. Встала.       Нужно идти.       Коридор за гримёркой был длинным и узким. Лампочки на стенах еле теплились, бросая на пол жёлтые круги. Тени прыгали, сплетаясь в причудливые фигуры. Элизабет шла быстро, стараясь не оглядываться.       Из темноты впереди донёсся голос. Тот самый. Шёпот, ласковый, вкрадчивый:       — Лизи...       Она замерла.       — Подойди.       Сердце пропустило удар. Ноги стали ватными.       — Уже пора, — голос стал ближе, он обволакивал, манил. — Пора показать, кто ты есть на самом деле. Пора открыть глаза.       — Нет, — прошептала Элизабет и пошла быстрее, почти побежала.       — Не бойся, — голос не отставал, он звучал прямо в голове. — Я всегда с тобой. Я всегда была с тобой. Ты можешь быть больше, чем просто...       Она рванула вперёд, к красным шторам в конце коридора, раздвинула их — и яркий свет ударил в лицо, ослепляя.       Сцена.       Она стояла на сцене огромного шатра. Зрительный зал был полон — сотни людей, сидящих на деревянных скамьях. Но они не двигались. Они сидели неестественно ровно, их лица были серыми, глаза пустыми, а на груди, на руках, на лицах зияли раны — глубокие, смертельные.

***

      Шатер был поло испуганными людьми. Они жались друг к другу, шептались, оглядывались на выход. Циркачи стояли у входа, охраняя его. Мистер Тото, высокий мужчина в цилиндре, держал в руке пистолет. Калач сжимал огромный молот. Жон-Жон крутил метательные ножи. Милли и Тилли держали шерсты, готовые к бою.       — Они повсюду! — крикнул кто-то из толпы. — Монстры, твари... они выходят из ниоткуда!       — Мы защитим вас, — голос Тото был твёрдым. — Никто не войдёт. Держитесь вместе, помощь придёт.       Вход в шатер откинулся. Все обернулись.       Фигура в жёлтом плаще стояла на пороге. Лица не было видно — капюшон скрывал черты, но от него исходило что-то, от чего у людей подкашивались колени.       — Атакуйте! — скомандовал Тото.       Циркачи бросились вперёд. Сделали несколько шагов — и остановились.       Из толпы людей наблюдавшим за эти зрелищем, робко вышла одна женщина.       — Мистер Тото, что... с вами?             Тут циркачи обернулись на людей.       Их глаза вспыхнули жёлтым. Улыбки расползлись по лицам — широкие, неестественные, натянутые.       — Начинаем шоу, — сказал Тото, и его голос теперь звучал радостно и безумно.       Циркачи широким шагом направились к ним. Люди поняли, что сейчас собирается произойти и направились к западному выходу. Они бились в дверь, но все было тщетно.       Калач обрушил молот на первую линию людей, дробя их кости. Жон-Жон метал ножи, каждый попадал в цель, что пачкала кровью стены и пол. Милли и Тилли душили своими лентами, затягивая петли на шеях. Тото стрелял, перезаряжал, стрелял снова.       Крики, кровь, хруст костей — всё смешалось в один сплошной, невыносимый гул.       А фигура в жёлтом стояла на пороге и смотрела на это представление.

***

      Элизабет открыла глаза.       Она была на сцене. Вокруг — те самые циркачи, только теперь их лица были серыми, мёртвыми, а глаза горели жёлтым цветом. Играла музыка — старая, шарманочная, но она звучала фальшиво, вызывая только панику.       — У нас появился доброволец! — голос Тото разнёсся по залу. Мёртвые зрители на скамьях заулыбались и зааплодировали. — Начинаем смертельное шоу!       Элизабет рванулась назад, но чьи-то руки схватили её, потащили к огромному деревянному кругу, стоявшему в центре арены. Её привязали — руки, ноги, туго, так, что не двинуться.       — Великий метатель ножей Жон-Жон покажет нам настоящий мастер-класс! — провозгласил Тото.       Жон-Жон вышел вперёд. Его лицо было серым, глаза горели ядовито-желтым цветом, но руки двигались с прежней точностью. Он вытащил нож.       Первый нож вонзился в дюйме от её уха. Второй — у шеи. Третий рассек рукав кофты, пригвоздив ткань к дереву. Каждый бросок был рассчитан так, чтобы растянуть удовольствие, а не просто убить жертву.       Элизабет кричала. Она дёргалась, пыталась освободиться, но верёвки держали крепко.       — Отпустите меня! Пожалуйста!       — Тише, тише, — довольно промурлыкал Тото. — У нас только начинается, прекрасная дама.       Одна из акробаток подошла к ней, держа в руке яблоко и поставила на голову Элизабет.       — А теперь, — голос Тото звенел от восторга, — Жон-Жон попадёт прямо в яблочко! Неважно, в глазное или в фруктовое!       Жон-Жон занёс руку.       Элизабет закрыла глаза.       Выстрел.       Она открыла их. Нож, летевший ей в лицо, сбила пуля, он упал к её ногам. Из прохода на сцену вышел Данте. В одной руке у него был пистолет, в другой — оторванная голова клоуна Журьера.       — Прошу прощения за опоздание, Барышня, — сказал он, и в голосе его не было и тени волнения. — Представление, кажется, уже началось?       Он швырнул голову в толпу циркачей. Те на секунду отвлеклись, и этого хватило, чтобы Данте выстрелил дважды, сбивая верёвки, удерживающие Элизабет. Она упала на колени, хватая ртом воздух.       — У нас новый доброволец! — воскликнул Тото, и его голос стал ещё громче, ещё радостнее. — Номер «Чем мельче, тем лучше»!       Циркачи бросились на Данте.       Жон-Жон метал ножи — один за другим, быстрее, чем можно было уследить. Данте уклонялся, подныривал, и каждый нож, не попавший в него, вонзался в деревянный пол или в грудь неудачно подвернувшегося мертвеца.       — Эй, приятель! — крикнул Данте, перекатываясь. — Ты своими железками чуть мою нанимательницу не прикончил! Это вредительство, знаешь ли!       Он поймал следующий нож в воздухе, крутанул и отправил обратно. Жон-Жон не успел уклониться — лезвие вошло в плечо, и рука мертвеца повисла плетью.       — Один-ноль в мою пользу, — прокомментировал Данте.       Милли и Тилли атаковали с двух сторон. Их ленты взвились в воздухе, стремясь опутать, задушить. Данте подпрыгнул, уходя от одной, перекатился, уходя от второй, и, схватившись за конец ленты Тилли, резко дёрнул. Акробатка полетела вперёд, врезавшись в Милли. Они сплелись в один клубок из лент и тел.       — Дорогие дамы, встаньте в очередь, — усмехнулся Данте. — Но не беспокойтесь, меня хватит на всех.       Калач надвигался сзади. Молот гудел в воздухе, круша всё на своём пути. Данте уходил от ударов, каждый раз в последний момент, и каждый пропущенный удар оставлял в полу воронку.       — Тяжёлая у тебя игрушка, — сказал Данте, уворачиваясь от очередного замаха. — Дай-ка посмотреть.       Он подскочил, ударил ногой по рукояти молота, и оружие, вырванное из рук силача. Калач остался с пустыми руками, растерянно моргая.       — Потерял? — спросил Данте и, развернувшись уже с огромным молотом в руках и ударил по нему, а потом добавил ногой в колено великана. Тот рухнул, как подкошенный дуб.       Тото сжимал пистолет, пытаясь поймать Данте в прицел, но охотник двигался слишком быстро. Он выбил оружие выстрелом, подскочил и схватил циркача за воротник.       — А ты, главный, — сказал Данте, глядя ему в жёлтые глаза, — обещал интересное шоу. Но, честно говоря, я разочарован.       Он отшвырнул Тото в сторону, и тот рухнул в кучу масок и реквизита, подняв облако пыли.       В это время Элизабет, сидя на коленях у края сцены, пыталась отдышаться. Она увидела обезьянку. Та выскочила из-за кулис, волоча за собой её сумку, и метнулась обратно, в проход.       Элизабет, забыв об усталости, вскочила и побежала за ней.       За кулисами было темно. Она проскочила мимо вешалок с костюмами, мимо ящиков с реквизитом, туда, где скрылась обезьянка. Коридор кончился, и она оказалась перед дверью, ведущей в комнату для хранения вещей — чёрный проём, в который не проникал ни один луч света.       Элизабет остановилась на пороге.       Сердце колотилось где-то в горле. Ноги стали ватными. Она смотрела в эту тьму и не могла сделать шаг. Чёрная, плотная, она казалась живой, как в ночных кошмарах, преследовавших её всю жизнь. Тьма, которая ждала, чтобы сомкнуться над ней.       Из темноты вспыхнули два жёлтых глаза.       Обезьянка сидела где-то в глубине, и её глаза горели ядовитым светом. Она не двигалась, только смотрела, и в этом взгляде было что-то человеческое, что-то насмешливое.       Страх в груди Элизабет дрогнул.       И превратился в ненависть.       Эта тварь украла её вещи. Эта тварь заставила их бежать по всему парку, подвергая опасности. Эта тварь сейчас смотрела на неё из темноты, которую она так боялась, и наслаждалась её ужасом.       — Отдай, — прошептала Элизабет, и в голосе её прозвучало что-то, чего она сама в себе не узнала.       Обезьянка оскалилась. Жёлтые глаза мигнули.       И вдруг тварь рванула с места, бросилась прямо на неё. Элизабет не успела увернуться и маленькое тело ударило в грудь, сбивая с ног. Она упала на спину, больно ударившись затылком, и почувствовала, как зубы смыкаются в дюйме от её лица.       Инстинкт сработал быстрее мысли. Она схватила обезьянку за загривок, рванула, отшвырнула от себя. Та перекувырнулась в воздухе, приземлилась на четвереньки и, не оглядываясь, метнулась обратно в темноту, скрывшись в её глубине.       Элизабет поднялась на ноги. Плечо саднило. Вновь вылезла на слабый свет, за пределы каморки. Она стояла на пороге, глядя в чёрную пустоту, и ноги её тряслись.       Не заходить. Только не снова.       Но сумка была там.       — Чёрт бы тебя побрал. — прошептала она, глотая слёзы страха и злости.       Жёлтые глаза снова зажглись в темноте. Обезьянка не убежала — она ждала. Насмехалась.       Элизабет сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Страх пульсировал в висках, сердце готово было выпрыгнуть из груди. Но ненависть была сильнее.       — Я тебя... — прошипела она, глубо дыша. — Я тебя ненавижу.       Второй вздох.       Третий.       Воздух стал тяжёлым, спёртым, пахло пылью и чем-то сладковато-гнилым. Элизабет смотрела на светящиеся глаза, с лютой неприязнью.       Жёлтые глаза дёрнулись. Обезьянка зашипела — и вдруг закричала.       Крик был тонкий, пронзительный, полный боли. Он оборвался так же внезапно, как начался, и в тишине, наступившей следом, Элизабет услышала хруст. Мокрый, дробный — кости ломаются, как сухие ветки. И следом — звук разрываемой плоти, влажный, чавкающий, от которого к горлу подступила тошнота.       Элизабет стояла не дыша. Тьма вокруг неё стала другой — не пустой, не ждущей. В ней что-то было. Что-то, что только что разорвало тварь в клочья.       Жёлтые глаза погасли.       Тишина.       Секунда. Другая. Третья.       Из темноты, оттуда, где только что светились глаза обезьянки, выползла сумка. Её аккуратно, почти бережно, вытолкнули на свет. Она остановилась в шаге от ног Элизабет.       Девушка смотрела на неё, не в силах пошевелиться. Плечо болело, сердце колотилось, а в голове пульсировала одна-единственная мысль: там кто-то есть.       Она протянула руку. Пальцы дрожали. Схватила сумку за ремешок, рывком выдернула из полумрака.       — Не бойся, Лизи.       Голос раздался совсем рядом. Тот самый. Сладкий, вкрадчивый, обволакивающий. Элизабет замерла, сжимая сумку так, что побелели костяшки.       — Я же тебя защищаю. Всегда защищала.       Из темноты блеснули глаза. Не жёлтые, как у обезьянки. Чёрные, словно ночь.       — Тебе не нужно их бояться. — В голосе слышалась лёгкая улыбка. — Им нужно бояться тебя.       Элизабет сделала шаг назад. Потом другой. Сумка была у неё, и это всё, что имело значение. Она развернулась и пошла, почти побежала, прочь от этой тьмы, прочь от этого голоса.       — Мы ещё встретимся, — донеслось вслед. — Скоро.       Элизабет вылетела из-за кулис, ослеплённая светом, тяжело дыша, прижимая к груди сумку. В ушах всё ещё звучал тот голос, а в ноздрях стоял запах крови и пыли.       Она вышла на арену, где Данте уже расправился с циркачами, и он, увидев сумку в её руках, ничего не заметил. Только усмехнулся и сказал:       — А, барышня сама нашла свою сумку. А то пришлось бы за этой обезьянкой ещё бегать.       Элизабет кивнула. Спрятала дрожащие руки в карманы юбки.       Сумка была у неё.       Но она теперь знала: то, что помогло ей её вернуть, было ближе, чем ей хотелось бы.       — Сумка у нас, — сказала Элизабет, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Нужно идти в больницу. Пока не стемнело.       — Согласен. — Данте поднял с пола чей-то цилиндр, покрутил и нахлобучил на голову. — И так много времени на развлечения потратили. Пора к заказу возвращаться.       Он скинул цилиндр в кучу мёртвых тел и направился к выходу.

***

      Они шли по безжизненным улицам. Туман поредел, но небо стало тяжёлым, свинцовым.       — Кстати, пока я разбирался с клоуном, ты успела, кажется, целый спектакль посмотреть. И сумку найти. А что еще выяснила?       — Я... — Элизабет замялась. — Я нашла записи акробаток о болезни. О том, что в городе начался мор, а священник не успевал хоронить людей.       — Болезнь, — протянул Данте. — Значит, сначала болезнь, потом монстры и ходячие мертвецы. Интересно. Я такое впервые вижу. За много лет работы с демонами.       — Главное сейчас добраться до больницы, — сказала Элизабет, ускоряя шаг. — Это первостепенная важность.       Данте утвердительно кивнул.       — Хах, а так мы весело провели время, не так ли? — спросил Данте, заложив руки за голову. — Прямо, как на свидании. Если бы ещё в конце мы поели клубничное мороженое, то вообще отлично.       — Вы считаете, это было свиданием?       — А почему бы и да? — развел руками Данте. — по парку мы прогулялись, вкусняшки поели, развлекались. Можно еще под каким-нибудь фонарным столбом поцеловаться, для завершения вечера.       Элизабет на это лишь устало буркнула.       — Не самое подходящие место для романтики.       — О, а если было подходящие место сходили бы со мной на свидание?       Девушка лукаво посмотрела на него.       — Возможно, если будите ввести себя, как джентльмен.       — А разве, я так себя не ввиду? — усмехнулся Данте. — как истинный джентльмен.       — Вы чаще себя введёте, как озорной мальчишка, а не взрослый мужчина.       Данте обидчево состроил глазки.       — Взрослым и серьезным быть скучно... От этого раньше времени морщины появляются, если постоянно ходить с важным лицом.       Данте попытался сделать серьёзное лицо. Но это было настолько пафосно-серьозное лицо, что казалась, что сейчас он лопнет от натуги.       Элизабет прикрыла рот, чтобы громко не рассмеяться.       — Поэтому улыбаться надо почаще, барышня, и подольше молодой будете и улыбки к вам лицу.       На этот раз на лице Элизабет воссияла нежная и робкая улыбка.       — Ну теперь вы похожи на истинного джентльмена, Данте.       — Хах, стараюсь для такой изысканной барышне.       Она подняла голову. Тучи сгущались, становясь всё темнее, тяжелее. И вдруг небо дёрнулось, будто живое.       — Скоро начнётся дождь.       — Боитесь промокнуть? — предположил охотник. — Могу дать свой плащ, дождь он выдерживает.       — Надеюсь, это не понадобиться, и мы дойдём раньше, чем начнётся дождь, — проговорила девушка. — так же во всей этой суматохе, я совсем забыла о вашей ране. Надеюсь в больнице найдётся материал, чтобы обработать руку.       Данте сначала непонимающе изогнул бровь.       — А, ты про мою рану? — рассмеялся он. — не стоит переживать, все ок.       — Но все таки, я бы посмотрела, — она серьёзно взглянула в сторону руки Данте.— чтобы не было воспалительного процесса.       Тут охотник остановился и потянул руку девушке.       — На, можешь взглянуть.       Элизабет озадачено посмотрела на Данте, а потом на его руку.       Она взяла кисть охотника и развязать повязку. И обомлела.       Раны не было. Словно Данте никто не повреждал её.       — Это чудо. — удивительно произнесла Элизабет.       — Хах, меня так зовут Данте, но принципе, просто и чудом звать. Я не против.       Мужчина подмигнул и пошёл вперёд.       — Нам надо сейчас идти в больницу, пока....       Колокол.       Один удар, второй, третий — и каждый отдавался в голове, раскалывая череп. Данте схватился за виски, зашипел сквозь зубы. Элизабет видела, как из его носа потекла алая кровь. И обеспокоено подошла к нему.       — Чёрт, — выдохнул он, вытирая лицо. — Опять...       Колокол смолк. Небо над ними стало багровым, хотя небо было закрыто тучами.       Из тумана впереди проступил силуэт. Высокий, в жёлтом плаще, с капюшоном, скрывающим лицо. Он медленно надвигался, не приближаясь, но и не отступая.       Элизабет встала за спину Данте. Охотник выпрямился, достал пистолеты.       — Ну, — сказал он, глядя на фигуру, — кажется, нас ждут на главное представление этого вечера.