Legacy: Part 1

      На красном небе спустились тучи. Дождь ещё не начался, но воздух стал тяжёлым, вязким — пахло озоном, кровью и чем-то древним, что не должно было просыпаться.       Данте стоял напротив жёлтого силуэта, и впервые за долгое время его чутьё орало об опасности. Не той, которую можно встретить в Аду. Не той, от которой можно отбиться выстрелом или ударом меча. Другой. Тихая. Холодная. Которая просачивается в голову не через уши, а через поры, через глаза, через каждую клетку.       — Эй, ты долго ещё будешь стоять там? — весело проговорил он, не выпуская из рук пистолеты. — Я, конечно, терпеливый, но у всего есть предел. Ну давай же.       Жёлтый силуэт не двигался. Стоял, как надгробие.       — Ну ладно, — разочарованно произнёс Данте. — Я сам подойду. Но потом не обижайся, что тебе придётся отстирывать свой плащ от собственной крови. Или она у тебя тоже жёлтая?       Тишина.       — О, значит, ты не очень разговорчив. — Он сделал шаг вперёд. — Ну и хорошо. Не люблю тех, кто болтает больше меня.       Второй шаг. Третий.       Чья-то рука схватила его за запястье. Данте обернулся — Элизабет стояла рядом, бледная, с расширенными зрачками, и в её глазах страх.       — Не стоит с этим связываться, — голос её дрожал, но она старалась говорить твёрдо. — Давай уйдём.       — Барышня, мне обидно это слышать. — Данте попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Неужели считаете меня слабее этой желтухи?       — Данте, — она сжала его руку так, что побелели костяшки. — Я видела, как это мучило и убивало людей. Сводила их с ума. Не стоит рисковать. Мы вернули сумку. Пошли. — Она подняла подбородок, пытаясь изобразить уверенность. — Это я приказываю вам, как нанимательница.       Он посмотрел на неё — на эту дрожащую, перепуганную девушку, которая почему-то решила, что может им командовать. Потом перевёл взгляд на жёлтый силуэт, который так и не шелохнулся.       — Барышня, — сказал он мягко, убирая её руку. — Что-что, а в набивание морд у меня явное преимущество. Так что советую посмотреть на представление.       Он отвернулся и пошёл вперёд.       Элизабет осталась стоять, прижимая к груди руки, пытаясь утихомирить сердце.       Данте сократил дистанцию до десятка шагов. Жёлтый силуэт по-прежнему не двигался, но воздух вокруг него изменился — стал плотнее, холоднее, словно пространство само сжималось в ожидании.       — Ну, — сказал Данте, поднимая пистолеты. — Поговорили и хватит.       Он выстрелил первым. Пули вошли в жёлтую ткань — и не встретили сопротивления. Они прошли сквозь, выбив облачко пыли из здания позади. Плащ колыхнулся, как занавеска на ветру, и снова замер.       — Понятно, — пробормотал Данте. — Иллюзия. Классика.       Из-под подола плаща вырвалось нечто белое, мокрое, скользкое. Щупальца, не один десяток выползали из пустоты, из складок ткани, из самой тени, которую отбрасывала фигура. Они двигались плавно, почти нежно, но в этой нежности было что-то противоестественное.       — Ну вот, — сказал он, перекатываясь в сторону и уходя от первого удара. — займусь заготовкой суш.       Щупальце ударило в то место, где он только что стоял, пробив асфальт, как бумагу. Второе хлестнуло сбоку — Данте подпрыгнул, перевернулся в воздухе и выстрелил в упор, но пули ушли в пустоту.       «Чёрт, — подумал он. — В неё нельзя попасть».       Он уклонялся от ударов, перекатывался, прыгал, стрелял снова и снова, но пули проходили сквозь жёлтую ткань, как сквозь дым. Щупальца становились быстрее. Одно обвилось вокруг его лодыжки — Данте рубанул по нему из дробовика, разорвав белую плоть. Из раны хлынула не кровь — какая-то жёлтая, густая жидкость, пахнущая морем и гнилью.       — Фу, — скривился он, отпрыгивая. — Ты бы хоть предупредил, что у тебя там внутри.       Существо в жёлтом наклонило голову. Первое движение за всю встречу.       И вдруг Данте понял: он не защищается. Он играет.       Элизабет смотрела на бой, и сердце её колотилось. Она видела, как Данте уклоняется, как стреляет, как его пули не находят цели. Видела, как белые щупальца становятся быстрее, точнее, как они почти достают его, почти хватают.       Она хотела крикнуть, предупредить, но голос не слушался.       И тут голова взорвалась болью.       Перед глазами поплыло — и она услышала плач. Женский, отчаянный, надрывный. Кто-то рыдал в темноте её сознания, звал, умолял. — Люцио… Люцио, вернись… пожалуйста…       Голос был хриплым, срывающимся, полным такой боли, что у Элизабет защемило в груди. Она не знала эту женщину, не знала, кого она зовёт, но горе было настоящим — живым, обжигающим. — Почему вы так поступили? Почему вы забрали его у меня?!       Видение исчезло так же внезапно, как появилось. Элизабет моргнула, вытирая слёзы, которые не заметила, как потекли.       Начался дождь.       Сначала редкие капли, а потом ливень — холодный, хлёсткий.       Данте рванулся с мечом, чтобы полностью отсечь все щупальца разом.       Но мерзкие и склизкие отростки оказались быстрее, они выхватили меч и откинулся прочь, а после принять за охотника.       Щупальца обвили его. Данте дёрнулся, но хватка была мёртвой — белая плоть сжималась, давила, ломала кости.       — Да сколько вас там? — прорычал он, чувствуя, как рёбра начинают трещать.       Жёлтый силуэт наконец двинулся. Медленно, почти лениво, он подошёл к Данте, и из-под капюшона блеснула бледная, восковая кожа. Лица не было видно — только смутные очертания, только эта пугающая белизна.       Оно подняло руку.       И пронзило его живот.       Данте не закричал. Он выдохнул — хрипло, с кровью — и посмотрел вниз. Кисть существа исчезла внутри него, копошилась там, перебирая внутренности. Боль была чудовищной.       — Что-то там ищешь, — прохрипел он. — Хах, хочу расстроить, ничего интересно там нету. Но если найдёшь скажи, я посмотрю.       Элизабет видела это. Видела, как белая рука входит в его тело, как Данте бледнеет, как по губам течёт кровь. Она хотела закричать, но из горла вырвался только беззвучный хрип.       Существо наклонилось к уху Данте. Впервые за всю битву оно заговорило.       Голос был шёпотом тысяч — мужских, женских, детских, старческих. Все они говорили одно и то же:       — Ты умрёшь здесь за свои грехи. Сын Срарды.       Данте слушал. И улыбался.       — Ах ты ж, — выдохнул он. — скучный.       Он дотянулся до верного дробовика. Кое-как вытащил, навёл на грудь существа в упор.       — Я пожалуй, — сказал он. — ретируюсь с данного общения.       Выстрел разорвал тишину. Дробь вошла в жёлтую ткань, и на этот раз — попала во что-то твёрдое. Существо дёрнулось, щупальца ослабли, и Данте, отброшенный отдачей, полетел назад — прямо в стену ближайшего здания.       Камень разлетелся осколками. Данте пробил стену, рухнул внутрь, подняв облако пыли, и затих.       Элизабет не помнила, как оказалась рядом. Она бежала, скользя по мокрой земле, упала на колени перед грудой обломков, разгребла камни.       — Данте!       Он лежал на спине. В свете, сочившемся из разбитого окна, его лицо было серым, губы — синими. А на животе зияла рана — огромная, рваная, из которой торчало то, что не должно было быть снаружи.       Элизабет дотронулась до него.       И мир взорвался образами.       Женщина. Красивая, с тёплыми глазами, держит на руках двух мальчиков. Смеётся. Потом — огонь, чёрный дым, женщина лежит на полу в крови. Потом — человек в плаще, спиной, стоит на фоне горящего дома. Меч в руке. Оборачивается. Но Элизабет не видит лица, только смутное узнавание, только холод, пробегающий по спине.       Видение кончилось.       Она открыла глаза. Жёлтый силуэт двигался к ним, из-под плаща снова выползали белые щупальца, скользя по мокрому асфальту, оставляя слизистые следы.       Элизабет встала. Её руки тряслись, ноги подкашивались. Она схватила один из пистолетов Данте, валявшийся рядом, и подняла оружие, то оказалось невыносимо тяжёлым.       Она направила дуло на жёлтый силуэт.       Руки дрожали. Слёзы смешивались с дождём. Она ничего не видела сквозь пелену, но сжимала пистолет мёртвой хваткой.       Существо остановилось.       Медленно, почти плавно, оно развернулось. Не к ней — куда-то в сторону, туда, где не было ничего, кроме тьмы и дождя.       — Как прикажете, мой король, — сказал голос тысяч.       И исчезло.       Элизабет стояла с поднятым пистолетом не знала. Она не знала. Дождь хлестал по лицу, по рукам, по окровавленной одежде. Потом опустила оружие.       — Данте, — прошептала она.       Он не отвечал. Лежал в обломках, бледный, с открытой раной, из которой всё ещё торчали внутренности.       — Нет, нет, нет…       Она опустилась на колени, проверила пульс. Тонкий, слабый, но был. Живой.       — Так… надо что-то делать. Надо…       Она оглянулась. Вокруг — пустые улицы, чёрные окна, туман и дождь. Оставаться здесь нельзя.       Элизабет подсунула руки ему под мышки, рванула на себя. Данте оказался чудовищно тяжёлым — словно каменная глыба, которую она тащила по грязи. Ноги скользили, плащ цеплялся за камни, а она тянула, тянула, не чувствуя рук.       Из переулка донёсся вой.       Низкий, горловой, полный голода. Элизабет замерла, оглянулась. Из темноты выступили силуэты — не люди, не звери. Твари. Десятки тварей. Серые, с длинными конечностями, с глазами, горящими жёлтым. Они ползли из подворотен, спускались с крыш, выползали из сточных труб. Все они смотрели на неё.       Элизабет рванула вперёд, волоча Данте. Ноги скользили, она падала, поднималась, снова тащила. Твари приближались. Она слышала их дыхание — хриплое, влажное. Слышала, как они перешёптываются на языке, которого не знала, но который понимала всем нутром.       Они хотят полакомиться их плотью.       Твари уже почти настигли. Когтистая рука протянулась к её плечу. Элизабет закричала — от ужаса, от отчаяния, от невозможности.       И перед ней встала белая собака.       Она появилась из ниоткуда — большая, лохматая, но мокрой от дождя. Встала между Элизабет и тварями и зарычала — низко, предупреждающе.       Твари на секунду замерли.       Потом одна из них бросилась вперёд. Собака рванула навстречу — ловко, быстро, как молния. Ушла от удара, вцепилась в протянутую руку, повисла на ней, существо хотело схватить собаку, но та вовремя отпустила конечность, а потом зубы сомкнулись на горле.       Хруст. Кровь алая, густая, смешивается с дождём. Тварь рухнула, дёргаясь в агонии. Собака отскочила, отряхнулась и снова встала между Элизабет и остальными.       Элизабет простоял немного в шоке, рванула вперёд, волоча Данте, сквозь дождь, сквозь грязь, сквозь вой и рычание на фоне.       Впереди показался дом. Старый, покосившийся, но на двери горела печать — тусклый красный свет, вычерченный прямо по дереву.       Элизабет быстрее добралась до двери и толкнула её плечом, та поддалась, распахнулась внутрь. Она втащила Данте через порог, обернулась.       — Малыш ко мне! — крикнула она в темноту. — Сюда!       Белая тень мелькнула у порога, но не вошла. Только гавкнула — коротко, прощально — и скрылась в ливне, уводя за собой часть тварей.       Элизабет захлопнула дверь. Толчком ноги задвинула засов.       Снаружи завыли демоны, ударили в дерево — но печать вспыхнула ярче, и они откатились, шипя от боли.       Она осталась одна.       Дом был маленьким — гостиная, совмещённая с кухней, старый диван у стены, закопчённый камин. Элизабет кое-как дотащила Данте до дивана и, собрав последние силы, взвалила его на себя, опрокинула на сиденье.       — Какой же ты тяжёлый, — прошептала она, падая рядом на колени.       Колокол.       И красное небо за окном дёрнулось, померкло, стало обычным, серым, затянутым тучами. Дождь продолжал идти, но теперь он был просто дождём — холодным, осенним, без той жуткой тяжести, что давила минуту назад.       Элизабет сидела на полу, прислонившись спиной к дивану. Сердце колотилось, руки дрожали, в голове шумело. Она смотрела на Данте — на его бледное лицо.       — Так… — Она сглотнула, заставляя себя собраться. — Надо что-то делать с раной.       Она встала и присела рядом на диване, дрожащими руками расстегнула его жилет, подняла водолазку.       И замерла.       Кожа была целой.       Ни раны, ни кишок, ни даже синяка. Только кровь — запёкшаяся, чужеродно-алая на чистом теле.       — Что… — прошептала Элизабет. — Как?!       Она коснулась пальцами его живота — там, где минуту назад зияла дыра, где она видела внутренности, где рука чудовища копошилась в его кишках. Кожа была тёплой, гладкой, живой.       — Я схожу с ума? — выдохнула она. — Неужели мои глаза меня обманывают?       — Барышня, — раздался хриплый голос, — как вам не стыдно?       Элизабет подскочила. Данте смотрел на неё — с озорной улыбкой и искрой в глазах.       — Я, конечно, понимаю, что красив и сексуален, — он приподнялся на локтях, — но лапать мужчину без сознания — это как-то некультурно.       — Что?! — Она отшатнулась, глядя на него во все глаза. — Как ты?       — Как я могу быть настолько горяч? — Он лукаво улыбнулся. — Меня таким матушка родила.       — Нет же… — Элизабет не могла оторвать взгляд от его живота. — Твоя рана… я видела твои кишки!       Данте опустил взгляд на собственный пресс, потрогал, пожал плечами.       — Какие кишки? Всё ок.       — Но я видела! — голос её сорвался на крик. — Ты истекал кровью! Ты был при смерти!       — Не был я при смерти, — спокойно ответил он, садясь. — Просто притомился.       Он огляделся.       — К слову, как я тут очутился? Где мой меч? — Он обвёл взглядом комнату. — Барышня, вы его, случаем, не видели? Семейная реликвия, типа…       Он обернулся к Элизабет — и встретил взгляд, от которого даже у него по спине пробежал холодок.       — Что?       Элизабет схватила подушку и сжала в руках.       — Ай! За что?! — Данте прикрылся ладонями, когда подушка обрушилась ему на голову. — Не бей! Я ведь смертельно ранен! Я при смерти!       — Какого чёрта?! — Она била его снова и снова, и в каждом ударе был весь её страх, вся паника, всё бессилие. Все то, что Элизабет испытала за столь короткое время. — Несколько минут назад у тебя была огромная рана в животе, а теперь ты цел? Объясни мне это!       — Хорошо, хорошо! — Данте уворачивался, прикрывая лицо. — Всё объясню! Только не бей!       Она опустила подушку.       — Я просто супермен. — произнес он улыбаясь.       Подушка вернулась с удвоенной силой.       — Ай! Не по лицу!       — Я требую объяснений! — крикнула Элизабет, замахиваясь снова. — И без шуточек!       — Окей, окей! — Он поймал подушку на лету, вырвал из её рук и отбросил в сторону. — Скажу.       Она стояла над ним, тяжело дыша, с раскрасневшимся лицом, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. В глазах горело такое, от чего Данте вдруг подумал, что драться с желтым плащом было безопаснее.       — Ну? — выдохнула она.       — Короче, — сказал Данте, садясь на диване. — Моя мама — человек. А отец — демон. И потому я такой. Красивый, сильный и живучий.       Элизабет хлопала глазами.       — Что?       — Да-да, — он кивнул, вставая. — И такое бывает. А теперь нам стоит…       Он сделал шаг к ней — и Элизабет отпрыгнула, схватила ближайший стул и выставила перед собой, как щит.       — Не подходи ко мне, грязный демон!       Данте замер, подняв брови.       — Не такой уж я грязный. Всего пару дней не мылся. Чего сразу орать? И так голова болит.       — Ты… ты обманывал меня всё это время! — Она сжимала стул так, что побелели костяшки. — Ты говорил, что охотник на демонов, но сам…       — Сам демон, — закончил он спокойно. — Да. И что?       — Что значит «и что»?! — Она почти кричала, но в голосе сквозила паника. — Ты притворялся человеком! Ты…       — Я не притворялся, — перебил Данте, и в его голосе впервые за вечер не было насмешки. — Я никогда не говорил, что я человек. Ты не спрашивала — я не отвечал.       — Это… это не оправдание!       — А я и не оправдываюсь. — Он сделал шаг назад, поднимая руки. — Барышня, я тот же, кем был пять минут назад, час назад, день назад. Разве что живот целее.       — Ты… — Элизабет замялась. Стул в её руках дрожал. — Ты убивал людей?       — Нет. — Ответ прозвучал слишком быстро, слишком твёрдо. — Я убиваю демонов, которые убивают людей.       — А кто сказал, что ты не врёшь? — Она сжала стул крепче. — Ты только что сказал, что ты наполовину демон! Как я могу тебе верить?       — А зачем тебе мне не верить? — Он пожал плечами. — Ты меня наняла для защиты. Я до сих пор не нарушал контракт.       Она молчала, тяжело дыша.       — Ну, вы как хотите, барышня, — сказал Данте, направляясь к выходу. — А я пошёл искать меч. Увидимся.       Он открыл дверь и вышел в дождь.       Элизабет стояла с поднятым стулом ещё несколько секунд. Потом опустила его. Посмотрела на дверь, на тёмное окно, на пятна крови на полу.       — Я ещё не договорила, — прошептала она.       И вышла следом.

***

      Дождь кончился так же внезапно, как и начался. Туман рассеялся, оставив после себя мокрые камни, лужи, в которых отражалось мутное небо, и тишину.       Данте шёл впереди, заложив руки за голову, насвистывая какой-то незатейливый мотив. Плащ его был разорван, волосы слиплись от крови и дождя, но он выглядел так, будто только что вернулся с лёгкой прогулки.       Элизабет шла следом, в двух шагах позади, и сверлила его спину взглядом, способным прожечь дыру в бетонной стене.       — Ты мне врал, — сказала она. Не в первый раз за последние пять минут.       — Угу, — отозвался Данте, не оборачиваясь.       — Ты говорил, что ты охотник на демонов.       — Я и есть охотник на демонов.       — Но ты сам демон!       — Полудемон, — поправил он, поднимая указательный палец. — Важное уточнение. Мама была человеком, знаете ли. А вот папаша тот ещё черт. Всю жизнь за ним разгребаю. Миленькое наследство.       Элизабет стиснула зубы. Этот его тон — лёгкий, почти беззаботный — выводил её из себя сильнее, чем если бы он оправдывался или злился.       — Ты должен был сказать мне с самого начала.       — А ты спросила?       Она промолчала. Потому что нет, не спрашивала.       — Вот видите, — Данте остановился, обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Вы, люди, сначала не спрашиваете, а потом обижаетесь.       — Я не обижаюсь, — отрезала Элизабет, ускоряя шаг, чтобы поравняться с ним. — Я констатирую факт. Ты скрыл своё происхождение.       — А зачем мне было его афишировать? — Он двинулся дальше. — Обычно, когда я говорю «привет, я сын демона», люди начинают креститься или звонить в службу экзорцизма. А я, знаете ли, люблю, когда мне платят.       — Тебе не деньги нужны, — вырвалось у неё.       Данте бросил на неё короткий взгляд.       — Это ещё почему?       — Потому что ты не торгуешься, не спрашиваешь про оплату. Ты просто согласился. Только когда у тебя появился личный интерес. — Она шла рядом, сжимая в руках свою сумку. — Нормальный наёмник сначала спросил бы, сколько платят.       — Может, я просто щедрый. И я, кстати, упустил тот факт что вы, клептоманка.       — За это время, что я с вами была, я поняла, у вас главное интерес, а на вещь вам плевать. Я ведь права?       Он ничего не ответил. Просто продолжил идти, глядя вперёд, туда, где на мокрой мостовой чернели следы недавней битвы.       Они дошли до места — того самого перекрёстка, где Данте сражался с существом в желтом плаще. Асфальт был разворочен, стена здания обрушилась, щупальца оставили глубокие борозды в камне. В воздухе всё ещё пахло гнилью и озоном.       Данте сразу же принялся искать. Откидывал обломки, заглядывал под плиты, ходил по кругу, как охотничья собака, учуявшая след.       — Слушай меня, — сказала Элизабет, не отставая. Она почти бегала за ним, пытаясь поймать его взгляд. — Ты не имел права скрывать такое.       «Третий раз по кругу, Барышня »       — Барышня, — он, не оборачиваясь, отодвинул ногой какой-то обломок. — А вы мне всё о себе рассказали?       — Это не относится к делу.       Она хотела продолжить. Но Данте вдруг резко развернулся и пошёл в другую сторону, к груде камней, где что-то блеснуло в луже. Элизабет бросилась за ним, схватила его за полу плаща, чтобы остановить, заставить посмотреть на неё.       Ткань предательски хрустнула.       Данте замер. Обернулся. Посмотрел вниз, на свою руку, на её пальцы, сжимающие оторванный лоскут красного плаща. Потом поднял глаза на Элизабет.       Она стояла, краснея от смущения и злости, сжимая в руке кусок материи, который только что был частью его одежды.       — Барышня, — медленно сказал Данте, и в его голосе зазвучала та самая насмешливая нотка, от которой она готова была его придушить. — Если вам так хотелось снять с меня одежду, могли бы просто попросить.       — Это… — она выдохнула, пытаясь совладать с собой. — Это случайность.       — Конечно-конечно, — он отвернулся, пряча улыбку, и продолжил поиски. — Только в следующий раз предупреждайте. А то я подумаю, что у вас ко мне непрофессиональный интерес.       — У меня нет к тебе никакого интереса! — рявкнула она, швыряя лоскут ему в спину.       — Ой, а кто это меня полчаса назад тащил по грязи и укладывала на диван? Лапали. Мне кажется если бы я не очнулся, с меня ещё штаны сняли, а там уж как пошло, — Он нагнулся, поднял какой-то камень, отбросил в сторону. — И вообще, вы бы помолчали.       — Это почему это?       — Потому что, — он выпрямился и посмотрел на неё в упор, — вы сами врёте не меньше моего.       Элизабет замерла.       — Что?       — Вы видите видения, — сказал Данте спокойно, почти равнодушно. — Когда прикасаетесь к кому-то или чему-то.       Она сжала губы так, что они побелели. Молчала. Смотрела на него расширенными глазами, в которых плескался страх — не тот, который она испытывала перед монстрами, а другой, более глубокий.       — Я прав, — констатировал Данте, и в его голосе не было торжества. Только усталая констатация факта. — Так что давайте не будем кидаться камнями в стеклянные дома, барышня. У каждого есть скелеты в шкафу. У вас — вон, в сумке с таблетками.       — Это… — она запнулась. — Это не одно и то же.       — Одно и то же, — отрезал он и снова отвернулся к обломкам. — Вы боитесь, что я демон. А я не боюсь, что вы видите то, чего видеть не должны. Так что мы квиты.       Элизабет стояла, переваривая услышанное. В голове шумело. Она хотела сказать что-то ещё — колкое, обидное, чтобы защититься, — но в горле пересохло.       Здание, в которое нырнул Данте, оказалось бывшей мастерской. Воздух здесь пах маслом, ржавым железом и чем-то сладковато-химическим — возможно, старым клеем или лаком. Вдоль стен тянулись верстаки, заваленные инструментами: молотки, напильники, тиски, какие-то непонятные приспособления, назначение которых мог понять только тот, кто разбирался в этом.       Данте прошёлся по комнате, переступая через груды металлолома. Где-то здесь, среди этих обломков, должен быть его меч.       Он нашёл его в дальнем углу, придавленного обрушившейся балкой. Ребристый клинок тускло блеснул в луче света, пробивавшемся сквозь разбитое окно. Данте поддел балку плечом, отбросил в сторону и поднял Мятежник. Провёл пальцами по лезвию — холодному, родному, живому.       — Скучал по мне, старина? — пробормотал он, поворачивая меч в руке.       — Я надеюсь, ты мои пистолеты не профукал, Тони. Или как мне теперь тебя называть?       Данте вздрогнул.       Он узнал этот голос. Низкий, с лёгкой хрипотцой, насмешливый — и в то же время родной.       Охотник резко обернулся.       В дальнем конце мастерской висело большое зеркало — пыльное, в тёмных пятнах, почти не отражающее света. Данте подошёл к нему, провёл рукой по стеклу, стирая грязь.       В зеркале сидела она.       Нелл Гольштейн. Постаревшая, с короткими седыми волосами, в своём обычном рабочем комбинезоне, испачканном маслом. Она держала в руках пистолет — Глок, кажется, — и неторопливо разбирала его, выкладывая детали на стол.       — Ты ни капельки не изменился, сорванец, — сказала она, не поднимая глаз. — Впрочем, как и я. С той самой встречи помнишь?       Данте смотрел на её отражение, и где-то глубоко в голове, в той части памяти, которую он считал навсегда сожжённой, зашевелились образы.

***

      Грязь. Холод. Вонь гниющих отбросов.       Маленький мальчик, грязный, в лохмотьях, копался в мусорном баке. На плечах у него висел потрёпанный чехол для гитары, в котором скрывался меч. Тяжёлый, неудобный, но единственное, что осталось от прошлого, которого он не помнил.       Он нашёл кусок хлеба с зелёным налётом плесени. Отломил чёрствую корку, понюхал. Скривился. Съел.       «Лучше, чем прошлый раз», — подумал он, жуя. Пару дней назад ему попался дохлый голубь. Тоже съел. Было противно, но голод тогда был сильнее.       Сзади послышалось рычание.       Мальчик обернулся. Три бродячие собаки — тощие, с выпирающими рёбрами, с грязной слипшейся шерстью — стояли в нескольких шагах и скалили зубы. Глаза у них горели жёлтым голодом. Они не лаяли, только рычали — низко, предупреждающе.       Одна сделала шаг вперёд.       Мальчик медленно выпрямился. Посмотрел на собак — не отрываясь, не моргая. В его взгляде не было страха. Там была лишь полная пустота.       — Убирайтесь, — сказал он тихо. — Это мое.       Собаки заскулили. Рычание стихло, хвосты поджались. Они попятились, а потом разом развернулись и убежали, скрывшись между мусорными баками.       Мальчик проводил их взглядом, сплюнул и снова нагнулся над баком.       Осень наступала, и еды становилось всё меньше. Люди выбрасывали объедки не так щедро, как летом. А скоро придёт зима, и тогда... он не знал, что будет тогда. Возможно, просто замёрзнет где-нибудь в подворотне. Как тот бездомный старик, которого он нашёл утром — посиневший, с открытыми глазами, глядящими в никуда.       Но у него было место. Старая заброшенная библиотека на окраине — там сохранилась крыша и даже часть стеллажей, которые можно было ломать на дрова. Он разводил костёр в старом камине и спал в читальном зале, среди пыльных книг.       А читать там всего особо не чего. Лишь какая-то научная хрень.       Он вылез из мусорного бака, прижимая к груди ещё один кусок хлеба — чуть менее заплесневелый. И тут услышал голоса.       Мальчик мгновенно пригнулся, скользнул за гору мешков с мусором, замер.       Из-за угла вывернули четверо.       Первый — здоровенный, с бритой головой, в кожаном жилете на голое тело. Шея толщиной с бревно, на руках татуировки — черепа, кинжалы, какие-то непонятные руны. Он шёл вразвалку, покусывая сигарету, и от каждого его шага, казалось, вибрировала земля.       Второй — тощий, вертлявый, с жидкими рыжими волосами и запавшими глазами. В руке он вертел заточенную отвертку, то сжимая, то разжимая пальцы. Одет в грязную майку с надписью, которую невозможно было прочесть из-за пятен.       Третий — среднего роста, коренастый, с лицом, покрытым оспинами. На поясе у него висела цепь — тяжёлая, ржавая, явно не для украшения. Он постоянно оглядывался, будто ждал нападения.       Четвёртый — молодой, почти подросток, с бегающими глазками и дрожащими руками. Держался позади, сжимая в кулаке заточку из напильника.       — Точно говорю, белобрысый пацан где-то здесь крутится, — сказал здоровенный, выплёвывая окурок. — Я его уж неделю примечаю. Сегодня — точно возьмём.       — А он нам зачем, Барбос? — лениво спросил тощий, ковыряя отверткой в зубах. — Мелкий же. Доходяга.       — Клиент есть, — Барбос ухмыльнулся, показав жёлтые, гнилые зубы. — Одному богатенькому уродцу нужны здоровые дети. Живые. Свежие.       — На органы? — спросил коренастый, лениво покручивая цепь.       — Органы — это если не повезёт, — Барбос хлопнул его по плечу и заржал. — А сначала... ну, ты понял. Ласки, так сказать. Любит он маленьких. Нежные такие, говорит, мягонькие.       Тощий захихикал, прикрывая рот грязной ладонью.       — Слышь, а может, себе оставим? — подал голос молодой, с заточкой. — Развлечёмся сначала, а потом уже... ну, этого...       Барбос резко обернулся к нему, и парень попятился.       — Ты, Сопляк, языком не трепи, — рявкнул здоровенный. — Заказ есть заказ. Клиент ждёт. А если пацанчик по дороге попортится — кто платить будет? Ты?       — Да я что... я ничего... — забормотал молодой.       — То-то же. — Барбос снова повернулся к остальным. — Так что ищите, пацаны. Главное, чтобы целого нашли.       Они разошлись в разные стороны, шаря глазами по переулку, заглядывая в подворотни, переворачивая мусорные баки.       — Белобрысый! — крикнул Коростыль, размахивая отверткой. — Выходи, не бойся! Мы тебя конфетками угостим!       — Ага, шоколадными, — добавил коренастый, поигрывая цепью. — С сюрпризом.       Топот ног становился то ближе, то дальше. Мальчик замер за кучей мешков, зажав рот рукой. Пахло гнилью, мочой и дешёвым табаком.       — Слышь, Барбос, — донеслось откуда-то слева. — А этот пацан — он вообще чей? Может, искать станут?       — Да кому он нужен, — отозвался здоровенный. — Беспризорник. Таких тысячи. Никто и не хватится. Тем более что отдадим мы его далеко отсюда. За три моря, считай. Там его никто не найдёт. И получим хорошие деньги за него.       — Красиво живёшь, Барбос, — восхитился тощий. — И бабки, и клиенты, и товар сам в руки плывёт.       — Хах, точнее надо знать места и людей, — поправил другой. — благодаря общим интересам. У меня на такое нюх.       — А ты у нас нюхач, да? — оскалился Барбос. — Может, у тебя и глаза на затылке есть? Тогда гляди ими, где пацан мог забиться.       — Я гляжу, — буркнул коренастый. — Но что-то пусто.       — А ты под кучи загляни, — посоветовал другой. — Мелкий, в любую щель пролезет.       И тут один из них, молодой, свернул прямо к его бакам.       Мальчик замер. Он видел грязные кроссовки, остановившиеся в метре от его убежища. Слышал, как парень тяжело дышит.       — Эй, а ну иди сюда! — крикнул Барбос. — Искать надо, а не стоять столбом!       — Да иду я, иду... — пробормотал парень и отошёл.       Мальчик выждал ещё долгих пять минут, пока шаги не стихли в отдалении. Выбрался из-за баков, скользнул к стене, прижался к ней спиной. И побежал — бесшумно, как тень, туда, где надеялся затеряться в лабиринте переулков.       Но не успел он сделать и десяти шагов, как чья-то рука схватила его за шиворот.       — Ага, попался, щенок!       Мужчина был огромным — не меньше двух метров ростом, с бычьей шеей и бритой головой. Он приподнял мальчика над землёй, как котёнка, и ухмыльнулся, показывая жёлтые зубы. Чехол с "гитарой" упал с грохотом на асфальт.       — И правда белобрысый. Крепкий такой. Симпатичный, если отмыть. За такого хорошо заплатят.       Мальчик дёрнулся. Ударил ногами, но мужчина только рассмеялся.       — Брыкаешься? Люблю таких — с характером.       Он прижал мальчика к себе, и тот почувствовал запах перегара, пота и дешёвого табака.       — Тебя, пацан, ждёт весёлая жизнь. Если повезёт — быстро сдохнешь на операционном столе. А если нет... ну, у нашего клиента фантазия богатая.       Мальчик перестал брыкаться. Замер.       Потом, крикнул во весь голос:       — Отпусти меня! Ты жирная свинья, которого не научили подтирать задницу!       Мужчина опешил. На секунду его рука ослабла.       — Чего ты сказал, сопляк?       — Я сказал, — тут мальчик говорил спокойно, даже лениво, будто обсуждал погоду. — что от тебя разит за километр. Дохлятиной и дешёвым пойлом. Твоя собственная шкура воняет так, что даже блохи сбежали. Ты не человек, ты — кусок дерьма, который забыли смыть.       — Да я тебе... — лицо бандита перекосилось от ярости. — Я тебе язык вырву, падаль! Товару все равно язык не нужен!       Он занёс свободную руку, вцепился мальчику в рот, пытаясь разжать челюсти.       Мальчик не стал ждать.       Собрав все силы, он рванул голову вперёд и вцепился зубами в мерзкую, жирную руку. Вцепился так, что хрустнуло.       Крик. Хруст. Кровь хлынула из перекушенных пальцев — два из них остались в мальчишеском рту.       Он сплюнул их прямо в лицо бандиту, вместе с кровью и кусками кожи.       — Ах ты, мразь! — взревел тот, выпуская его.       Мальчик упал на землю, но тут же вскочил. И ударил. Кулаком — маленьким, костлявым — в пах. Потом ещё раз. Потом, когда мужчина согнулся и схватив его за голову, и начал бить лицом об асфальт.       Раз. Другой. Третий.       Он не помнил, сколько раз ударил. Помнил только хруст костей и то, как хлынула кровь — горячая, липкая, заливающая пальцы.       Когда он остановился, голова бандита превратилась в кровавое месиво, в котором нельзя было различить ни черт, ни выражения.       Из переулка выбежали остальные — трое. Увидели, что осталось от их собрата. И бросились на мальчика.       Он не помнил, как дрался с ними. Только отрывки: чей-то крик, чья-то сломанная рука, чьё-то горло, сжатое его пальцами. А потом — тишина.       Он стоял посреди переулка, весь в крови, с чехлом за спиной. Трупы валялись вокруг. Четверо мужчин, которые хотели продать его, как кусок мяса, были мертвы. Лишь молодой подавал признаки жизни и смотрел на мальчика уцелевшим глазом, среди огромного месива на лице.       Мальчик посмотрел на свои руки — красные, дрожащие, с ободранными костяшками.       — Хорошо, — сказал он вслух. Голос был хриплым, чужим. — Хорошо. Я справился, я молодец. Никто теперь меня не тронет. Я их всех убил и ещё убью...если потребуется... Я..я..я...       Мальчику стало не хватать воздуха. А из глаз полились слезы. Он рыдал задыхаясь, хватаясь за грудную клетку.       — Я... я... я.. — слова с надрывом выходили из горла. — я так хочу домой... но где он... почему меня бросили...почему...       Мальчик встал и взяв огромный чехол, пошел по переулку, оставляя за собой кровавые следы.       Пошёл дождь. Сначала редкие капли, потом ливень. Холодный, осенний, смывающий кровь с его рук, с лица, с одежды.       Он бреёл по улице, не разбирая дороги. Вода текла по щекам, смешиваясь со слезами.       Кто-то встал на его пути.       Мальчик поднял голову — и увидел женщину. Средних лет, с короткими светлыми волосами. Она смотрела на него странно — не с жалостью, не с отвращением, а с каким-то внимательным, изучающим интересом.       — Ты чей, сорванец? — спросила она.       Мальчик хотел ответить, но мир поплыл перед глазами, и он рухнул в темноту.

***

      Очнулся он от яркого света. Лампы под потолком горели в полную силу, и мальчик зажмурился, заслоняясь рукой.       — Очухался, — раздался голос. Тот же, что и тогда, в переулке. — А я уж думала, придётся тебя откачивать.       Он открыл глаза. Над ним склонилась женщина — та самая, со светлыми волосами. Серая кожа, морщины вокруг глаз, но взгляд цепкий, живой.       Мальчик отпрыгнул, прижимаясь спиной к стене, и чуть ли не зашипел на неё. В голове пульсировала одна мысль.       — Не подходи, иначе убью!       — Ах ты, дикий зверёныш, — хмыкнула женщина и отвесила ему лёгкий подзатыльник. — Спокойно, я тебя трону. Тронула, если захотела. Даже твой чехол не отняла. Вот лежит рядом. Как ты, вообще, его носишь, он же весит больше тебя.       Мальчик замер, потрясённый. Лишь удивленно хлопая глазами.       — Иди мойся, — кивнула женщина в сторону двери. — Ванная там. Вода горячая, полотенце чистое. Одежду уже готова.       — Я не буду слушаться какую-то старуху. — выплюнул мальчик, сжав кулаки.       Второй подзатыльник был ощутимее первого.       — Во-первых, не старуху, а миссис Гольштейн, — сказала женщина ледяным тоном. — Во-вторых, если не хочешь получить ещё, иди мойся. Чистая одежда ждёт. А после — поешь. Или ты не голоден?       Мальчик открыл рот, чтобы ответить что-то резкое, но желудок предательски заурчал.       Оглядевшись и только теперь он заметил, что находится в оружейном магазине.       Он сжал зубы, молча подхватил свой чехол и направился в указанную дверь.       Ванная оказалась маленькой, тесной, но чистой. В углу стояла чугунная ванна, наполненная горячей водой. Рядом лежало пушистое полотенце и кусок мыла.       Окна не было. Вообще. Только глухие кафельные стены и маленькая вентиляционная решётка под потолком, в которую даже крыса не пролезет.       — Чёрт, — выдохнул он. — Сумасшедшая старуха.       Сердце забилось быстрее. За пару месяцев жизни на улице его несколько раз пытались похитить разные мрази. Первый раз — двое в подворотне, предложили пойти с ними, типо «покормят и согреют». Он убежал, оставив одному из них глубокую царапину на лице. Второй раз — трое в фургоне, хотели запихнуть его внутрь. Он переломал одному руку и выбил другому челюсть. Третий раз...       Он не любил вспоминать третий раз. Те двое были профессионалами. Они выследили его, подкрались ночью, когда он спал в библиотеке. Он очнулся уже со связанными руками и кляпом во рту. Если бы не старый гвоздь, торчавший из пола — он наткнулся на него спиной, когда его тащили к выходу, и успел разрезать верёвку...       А те двое больше не охотились на детей. И вряд ли кто-то будет искать их останки.       Он поставил чехол у стены, на случай если придётся защищаться. И снова оглядел комнату.       «Окна нет. Вентиляция слишком узкая. Если она сейчас войдёт с подкреплением...»       Но что-то его останавливало. Что-то в этой женщине было другим.       Она не смотрела на него, как на добычу. Её глаза были усталыми, но не жадными. Она не пыталась быть ласковой — она его ударила, чёрт возьми! Ни один похититель не станет бить «товар», это снижает цену.       Она дала ему чистую одежду. Приготовила ванну. Сказала, что будет еда.       Мальчик потрогал медальон на шее. Красный камень был тёплым — или это ему казалось?       «Может, она просто хочет, помочь мне? Или все таки, это ловушка?»       Но он вспомнил, как пахла её мастерская — маслом, железом, порохом. Это был не запах логова, не запах страха и грязных делишек. Это был запах работы.       — Ладно, — сказал он себе вслух. — Посмотрим.       Он поставил чехол у стены, разделся и забрался в воду.       Она была горячей — почти обжигающей, но он не обращал внимания. Он давно не мылся... он не помнил, когда мылся в последний раз. Может, в той жизни. А здесь, на улице, была только грязь и дождь, который смывал грязь и кровь, но не запах.       Он тер себя мочалкой, сдирая грязь слоями. Вода становилась бурой. На поверхности плавала жёлтая резиновая уточка.       Мальчик посмотрел на неё, взял в руки и легонько на неё нажал. Та тихо пискнула. Вызывая у него небольшую улыбку.       Он сидел в воде, пока она не остыла, потом вылез, вытерся, надел чистую одежду — старые джинсы и футболку, великоватые, но тёплые. И вышел из ванной, всё ещё сжимая в руке чехол.       В комнате, на низком кофейном столике, его ждала еда. Пицца — горячая, с сыром и колбасой. Сэндвичи с ветчиной. Газировка. Яблоки. Даже кусок торта.       — Садись, ешь. — сказала женщина, кивая на стул.       Мальчик не заставил себя ждать. Он набросился на еду, как голодный волк, не жуя, глотая кусками. Пицца обжигала рот, но она такая вкусная.       — Медленнее ешь, а то подаваться, — поморщилась женщина. — Тебя как зовут-то?       — Не помню, — пробормотал он с набитым ртом.       — Совсем?       — Совсем. — Он откусил огромный кусок сэндвича.       Мальчик огляделся. Вдоль стен — витрины с пистолетами, на стеллажах — коробки с патронами, на верстаке — разобранный автомат.       — У тебя магазин, прикольно. — сказал он.       — А ты внимательный, — хмыкнула женщина. — Да, Нелл Гольштейн, оружейный мастер. К твоим услугам.       На её столе, среди чертежей и деталей, стояла фотография в рамке. Мальчик его возраста — с такими же светлыми волосами как у нее, смеющийся, с игрушечным пистолетом в руке.       — Это твой сын? — спросил он.       Нелл помолчала. Её лицо на секунду стало жёстким и нечитаемым.       — Можно сказать и так. Но это не важно.       Мальчик не стал спрашивать, что случилось.       — Так что, — Нелл хлопнула ладонями по столу, возвращая разговор в деловое русло. — Жить-то где собираешься?       — На улице, — пожал плечами мальчик, жуя яблоко.       — Понятно. — Она закурила сигарету, выпустила дым в потолок. — Ладно. Оставайся пока у меня. Но учти — бездельничать не дам. И воровать — не воруй. Понял?       Мальчик кивнул. Не потому, что согласен. Просто у него не было других вариантов. Все лучше, чем на улице.       — Сегодня поспишь на диване, — она кивнула в угол, где стоял старый потрёпанный диван. — А завтра посмотрим, что ты умеешь.       Она помолчала, глядя на него.       — И ещё. Неудобно мне тебя «сорванцом» всё время звать. Или «малым». Давай придумаем тебе имя.       Мальчик отложил огрызок яблока.       — Например?       — Ну... — Нелл затянулась, подумала. — Тони. Красивое имя. Может, возьмёшь себе?       — Тони... — повторил мальчик, пробуя имя на вкус. Ему показалось, что оно подходит. — Хорошо.       — Вот и славно, Тони. — Нелл потушила сигарету. — А теперь доедай и ложись спать. Завтра рано вставать.       — А вы? — спросил он, кивая на её тарелку с недоеденным сэндвичем. — Вы почему не едите?       — Я ем. — Она взяла сэндвич, откусила. — Просто смотрю, как ты уминаешь. Приятно смотреть на того, кто ценит еду.       Тони — так его теперь звали — доел всё, что было на столе. Даже корки, которые обычно выкидывают. И только после этого спросил:       — А сэндвичи... они у вас всегда такие...       — Ужасные? — подсказала Нелл.       — Ну... да.       — Я знаю, — она вздохнула. — Я не умею готовить. Но ты всё равно всё съел, так что не жалуйся.       Тони хотел сказать, что сэндвичи действительно были отвратительными — пересоленными, с каким-то странным соусом. Но промолчал. Потому что это была еда. Потому что кто-то её для него приготовил. Потому что впервые за долгое время он чувствовал тепло.       — Спокойной ночи, миссис Гольштейн, — сказал он, ложась на диван.       — Спокойной ночи, Тони, — ответила она, гася свет.

***

      — Данте! — крик Элизабет разорвал воспоминание, как удар ножа.       Данте моргнул. Зеркало перед ним было пустым — только его собственное отражение, усталое, с красными глазами. Никакой Нелл. Никакой мастерской.       — Ты не капельки не изменился, сорванец, — донёсся из пустоты едва слышный шёпот. — И никогда не изменишься.       Данте сжал рукоять Мятежника и рванул на крик.       Щупальца уже обвивали её талию, руки, тянулись к шее. Холодные, скользкие, с присосками, которые впивались в кожу даже через одежду. Элизабет кричала, отбивалась, но они сжимались всё туже, тащили в тёмную дыру, откуда пахло сыростью и гнилью.       Взмах — и ближайшее щупальце перерублено пополам. Оно дёрнулось, из него хлынула прозрачная жидкость. Взмах — второе. Данте рубил их с той же лёгкостью, с какой режут хлеб, но они лезли снова и снова, отрастали, переплетались, пытались достать его самого.       — Они бесконечные! — крикнула Элизабет, освобождая руки.       — Нет, — ответил Данте, отступая на шаг. — Они просто… — он прищурился, следя за движениями. — Слушай, а ведь знакомые щупальца.       — Что?!       — То, что я рубил до этого — они все от одного хозяина. Просто разрослась. Как сорняк. — Он сунул меч за спину, огляделся по сторонам. — Значит, рубить бесполезно. Нужно жечь.       Он нырнул в пролом разрушенного здания, исчез на секунду — и вылетел обратно с канистрой в руке.       — Керосин! — крикнул он, встряхивая ёмкость. — В таких домах всегда есть что-то горючее. Люблю предусмотрительных хозяев.       Он плеснул жидкость на щупальца, которые всё ещё тянулись к Элизабет, на их корень, скрывающийся в темноте, на землю вокруг. Потом выстрелил из пистолета.       Огонь взметнулся мгновенно — жёлтый, жадный, пожирающий. Щупальца забились в агонии, зашипели, скручиваясь, как черви на сковородке. Вонь стояла чудовищная — палёная плоть, горелый керосин, ещё что-то сладковато-химическое.       Данте подождал, пока последний отросток перестанет дёргаться, и только потом подошёл к Элизабет, протягивая руку.       — Вставайте, барышня. Представление окончено.       Она сидела в грязи, мокрая, перепачканная с головы до ног. Посмотрела на его руку. Потом на него.       — Не прикасайся ко мне. — сказала она, поднимаясь самостоятельно. Ноги дрожали, но она устояла. — Я сама.       Данте пожал плечами и убрал руку.       — Как скажете.       — Ты… — она отряхнула юбку, вытащила из волос какой-то склизкий комок. — Ты специально ждал, пока меня схватят?       — Я искал меч, — спокойно ответил он. — Нашёл — спас. Всё по графику.       — Ты мог бы…       — Мог бы что? — перебил он. — Броситься к вам с голыми руками, пока щупальца душат? И тогда бы нас обоих утащили. И кто бы нас спасал?       Элизабет замолчала. Потому что он был прав. Это бесило.       — Кстати, — добавил Данте, убирая пистолеты, — если бы не я, вы бы стали героиней хентая с тентаклями. А так — отделались лёгким испугом.       Она посмотрела на него с таким выражением, от которого он должен был вспыхнуть.       — А ты, — сказала она ледяным тоном, — ранее сам стал героем такого же. Поздравляю.       Данте моргнул, а потом расхохотался. Громко, искренне, запрокинув голову.       — Барышня, — сказал он, вытирая выступившие слёзы, — а вы, оказывается, умеете шутить. Я уж думал, вы только убивать меня взглядом можете.       — Я и могу, — буркнула она, отворачиваясь.       Он перестал смеяться.       — Ладно, — сказал он, оглядывая небо. — Уже поздно. До больницы мы сегодня всё равно не доберёмся. Да и вы, барышня, в таком виде… — он обвёл взглядом её грязную, мокрую фигуру. — Вас даже демоны испугаются. Идёмте обратно. Отмоемся, отдохнём, а завтра с новыми силами — на штурм.       Элизабет хотела возразить. Открыла рот — и закрыла. Потому что сил не было. Совсем.       — Хорошо, — тихо сказала она и побрела в сторону дома.       Данте пошёл следом, насвистывая тот же мотив.

***

      Дом встретил их тишиной и холодом. Данте сразу же направился к дивану, на ходу стягивая разорванный плащ. Элизабет молча прошла в ванную.       Комната была маленькой, кафельной, с тусклыми лампочками под потолком. В углу стояла старая ванна на львиных лапах. На удивление, вода ещё была в трубах, правда только холодная. И она медленно наполняла ванную.       Элизабет замерла на пороге.       Вода. Тёмная. Неподвижная.       Сердце забилось быстрее. Ладони вспотели.       Она знала, что должна помыться. Что грязь, копоть, слизь щупалец — всё это нужно смыть с себя. Но ноги не шли.       Она достала из сумки баночку с таблетками. Отсыпала в ладонь — две, три, четыре. Схватила стоявший бутылку с водой, проглотила, не жуя.       Постояла. Закрыла глаза. Сделала глубокий вдох.       Когда открыла их, вода в ванне уже не казалась такой чёрной. Или таблетки начали действовать. Или она просто устала бояться.       Элизабет расстегнула рубашку и юбку. Оно упало на пол мокрым, тяжёлым комком. Стянула бельё.       Обнажённая, она стояла перед ванной, глядя на своё отражение в мутной воде. Бледная, худая, с синяками на бёдрах и следами от присосок на руках.       Она села в ванну.       Приняла положение лежа, вжалась в чугунный бортик спиной.       Вода доходила до груди. Тёмная, неподвижная. Она не смотрела в неё. Смотрела в стену, в потолок, в лампочку, которая тускло мигала.       Мысли текли медленно, вязко, как эта вода.       «Не думай о ней. Не думай о ней».       Но прошлое настигало всегда.

***

      Маленькая Элизабет, пяти лет от роду, бежала по садовым дорожкам, петляя между кустами роз. Ноги скользили по мокрой траве — прошёл дождь, и земля ещё не просохла. Но она не останавливалась.       — Мисс Элизабет! Вернитесь немедленно!       Голоса служанок звучали всё ближе. Девочка нырнула в густую живую изгородь, пригнулась, затаила дыхание. Колючки царапали руки, но она терпела. Только бы не нашли.       «Не хочу мыться. Не хочу в воду. Не хочу».       Служанки прошли мимо — старая, морщинистая, и молодая Вивиан.       — И где эта девчонка вечно прячется? — ворчала старая. — Каждый раз одно и то же. Кошмар, а не ребёнок.       — Может, она испугалась? — робко предположила Вивиан. — После того случая с колодцем...       — Ерунда! Капризы и дурное воспитание. Мать бы её — ох, мать бы... — старуха осеклась, махнула рукой. — Ищи в другом месте.       Голоса удалились. Элизабет выждала ещё минуту, потом выбралась из кустов. Платье порвалось, на руках выступила кровь из царапин. Она облизнула одну ранку — солёная.       «Почему они не могут оставить меня в покое? Почему им обязательно нужно, чтобы я была чистой, когда от этого хочется кричать?»       Каждый раз, когда её опускали в ванну, ей казалось, что она тонет.       Но служанкам было всё равно.

***

      — Да что ты упираешься, паганка!       Маленькая Элизабет, плакала, упиралась ногами в дверной косяк, цеплялась за ручки, за всё, что попадалось под руку. Её тащили — две женщины, одна старая, морщинистая, с жёсткими руками, вторая моложе, с лицом, на котором читалась жалость.       — Пожалуйста, не надо, — всхлипывала девочка. — Я не хочу.       — Молчать! — рявкнула старая Хоуп. — Посмотри на себя! Ты воняешь, как бездомная кошка! Как можно быть такой неряхой в знатном доме?       Её затащили в ванную — большую, мраморную, с золотыми кранами. Самую дорогую в доме. Ванну наполнили тёплой водой, добавили пену, розовые лепестки — всё, как положено для маленькой леди.       Элизабет кричала.       Её мыли — грубо, быстро, не считаясь с тем, что она дёргается и плачет. Губка царапала нежную кожу, шампунь щипал глаза. Старая служанка причитала, что из неё растёт невоспитанная дикарка, что мать бы гордилась — ох, как бы гордилась, если бы видела, во что превращается её дочь.       Молодая молчала. Только иногда гладила девочку по мокрым волосам, шептала: «Потерпи, маленькая, скоро всё кончится».       Потом её вытерли пушистым полотенцем, расчесали волосы, заплели в косичку, одели в новую ночную рубашку с кружевами. Отнесли в спальню, уложили в кровать, поправили одеяло.       Старая служанка погасила свет.       — Завтра встанешь в шесть, — сказала она ледяным тоном. — И чтобы никаких капризов. Ты не маленькая уже.       Элизабет лежала в темноте и плакала. Слёзы текли по щекам, заливали подушку.       Молодая служанка — её звали Вивиан — вернулась через минуту. Присела на край кровати, погладила девочку по голове.       — Не плачь, — прошептала она. — Завтра будет лучше. Я тебе книжку почитаю, хорошо?       Старая, стоявшая в дверях, фыркнула:       — Нянчишься с ней, как с младенцем. Тоже мне, леди выискалась.       Маленькая Элизабет посмотрела на неё. Слёзы на щеках ещё не высохли, но в глазах… в глазах было что-то такое, от чего старая служанка на секунду отшатнулась.       — Я тебя ненавижу, — сказала девочка злобно пролепетала. — Ненавижу. Что б ты сдохла.       — Ах ты, паршивка! — Старуха замахнулась, но Вивиан загородила собой. — Ладно, посмотрим, что ты заговоришь завтра! Я расскажу все твоему отцу!       Она вышла, хлопнув дверью.       Молодая служанка тяжело выдохнула.       — Так тебе прочитать? — спросила она тихо, садясь на край кровати, включая яркий ночник.       Маленькая Элизабет кивнула, кутая одеяло до подбородка. Она смотрела на лампу у кровати — та горела в полную силу, разгоняя тени по углам.       Вивиан открыла книгу. Это был старый сборник сказок — с картинками, потрёпанными страницами, запахом пыли и детства. Она начала читать негромко, с лёгким шотландским акцентом:       — «Давным-давно, на краю забытой деревни, стоял старый колодец. Говорили, что он выкопан там, где земля тоньше всего, а под землёй — бездна, в которой нет ни дна, ни неба. Люди приходили к колодцу, чтобы загадать желания. Кто хотел богатства, кто — любви, кто — вернуть того, кого потерял. И колодец давал им то, что они просили...»       Элизабет слушала, прижимая к груди старого плюшевого мишку.       — «Но каждое желание оборачивалось проклятием. Богатство приносило засуху на их поля. Любовь превращалась в одержимость, от которой сохло сердце. А те, кого возвращали из мёртвых, приходили не теми, кого ждали. Они шептали по ночам такие слова, от которых волосы седели за одну ночь. Потому что в колодце жило зло. Древнее, голодное, терпеливое. Оно пожирало всех, кто осмеливался приблизиться. И превращало их мечты в кошмары — живые, дышащие, которые вылезали из темноты, когда люди засыпали, и шептали: "Ты хотел этого. Вот твоё желание"».       Вивиан перевернула страницу. Голос её стал тише.       — «И никто не мог убежать от своего кошмара, потому что кошмар был внутри. Он прятался в сердце, в памяти, в каждой тени, которую отбрасывал свет. Колодец забирал всё: надежду, веру, любовь. А взамен оставлял только пустоту и тишину — и эту тишину было слышно даже днём, когда ветер гулял над пустой деревней».       Элизабет сжала мишку так, что побелели костяшки.       — Вивиан... — прошептала она.       — Мм?       — Там, в колодце... — девочка замолчала, сглотнула. — Там кто-то живёт?       Вивиан закрыла книгу, отложила в сторону. Посмотрела на Элизабет долгим, внимательным взглядом.       — В сказках — живёт. Но это просто сказка.       — А если не в сказках? Может... меня прокляло такое же...       — Просто перестань бояться, Элизабет. Это всего лишь плохое воспоминание и воображение.       — Но ведь... я...       — Это пройдет со временем.       Она поправила одеяло, оставив включенным ночник у кровати.       — Спокойной ночи.       — Спокойной ночи, Вивиан, — прошептала Элизабет, провожая её взглядом.       Дверь закрылась. В комнате стало тихо — только тикали часы на стене да дождь за окном шуршал по листьям.       Девочка смотрела на тёплый круг света от ночника. Пыталась поверить, что кошмары — просто воображение.       Где-то глубоко, в самой темноте под кроватью, что-то зашевелилось. Негромко, едва слышно, будто кто-то усмехнулся.       «Просто перестань бояться...»       Элизабет закрыла глаза и прижала мишку к груди.

***

      Утром по дому разнёсся слух: старую служанку нашли мёртвой внизу лестницы. Шея сломана, лицо застыло в гримасе ужаса. Говорили, что поскользнулась, что лестница была скользкой после мытья.       Маленькая Элизабет сидела на кровати, сжимая в руках старого плюшевого мишку. Мишка был потрёпанным, с оторванным ухом — единственная игрушка, которая осталась от матери.       Мимо прошёл старший брат, Константин. Ему было десять, и он уже старался держаться с достоинством, как подобает наследнику.       — Константин. — позвала девочка тихо. — братик.       Он остановился. Посмотрел на неё — и в его взгляде было что-то, чего она не поняла тогда. Сомнение? Страх? Отвращение?       Он ничего не сказал. Просто отвернулся и ушёл.       Элизабет осталась одна. Прижала мишку к груди, уткнулась в его вытертый мех. Слёзы катились по щекам — тихие, беззвучные.

***

      Вода в ванне стала совсем ледяной. Элизабет открыла глаза, не понимая, где находится.       Потом вспомнила.       Она сидела, обхватив колени, в остывшей воде, и по её щекам текли слёзы — такие же, как в детстве.       — Когда же, это все кончится, — прошептала она в пустоту. — когда же.       Никто не ответил. Только лампочка под потолком мигнула. Один раз. Второй.       Элизабет подняла глаза. Свет стал меркнуть — не сразу, а будто кто-то поворачивал невидимый выключатель. Половина из них погасла, оставив ванную в зыбком полумраке. Тени по углам сгустились, потянулись друг к другу, сплетаясь в причудливые фигуры.       А потом в отражении воды что-то изменилось.       Сначала Элизабет подумала, что ей показалось. Просто тень от собственных волос, скользнувшая по поверхности. Но тень не двигалась вместе с ней. Она росла, темнела, обретала форму.       Из глубины ванной, из самой черноты остывшей воды, поднималась фигура. Та же, что в кошмаре. Обнажённая женщина с пепельно-серой кожей и длинными чёрными волосами, скрывающими глаза. Она не плескалась, не создавала ряби — она просто была там, в воде, рядом с Элизабет.       Оставшиеся лампочки часто замигали, будто пытаясь вырваться из чьей-то хватки, и погасли все разом.       Осталась только та, что над зеркалом — тусклая, еле теплящаяся, отбрасывающая жёлтый круг на кафель.       — Не плачь, Лизи.       Голос был мягким, почти ласковым.       Элизабет замерла. Не могла ни закричать, ни пошевелиться. Только смотрела, как существо медленно поднимает руку из воды, как бледные пальцы тянутся к ней.       — Я никогда тебя не оставлю, — прошептала нечто. — Я всегда с тобой. В каждом страхе. В каждой слезе. В каждой тёмной комнате, куда ты боишься войти.       Ледяные руки сомкнулись вокруг её плеч. Объятие было невесомым — и в то же время удушающим, как петля. Холод проник сквозь кожу, сквозь мышцы, добрался до самых костей. Элизабет перестала чувствовать своё тело.       А потом та прижалась к ней крепче. Вплотную. Элизабет ощутила всем своим нагретым телом чужую ледяную кожу — гладкую, как холодная статуя. Тепло её собственного тела встречалось с этим холодом, и от встречи по спине пробежали мурашки — не от страха, от физического, почти осязаемого неправильности этого прикосновения.       — Ты такая тёплая, — прошептала ей в ухо. — Я так давно не чувствовала твоего тепла.       Её губы скользнули по щеке Элизабет — медленно, почти нежно — и остановились в миллиметре от уголка губ. Там, где билась тонкая кожа, где пульсировала кровь, где страх и отвращение перемешивались в один тошнотворный комок.       — Ты так вкусно пахнешь... — выдохнула нечто.       Элизабет застыла. Не могла дышать. Не могла моргнуть. Она чувствовала чужой холод на своей коже, чувствовала, как её собственное сердце пытается пробить рёбра, и где-то глубоко, в самом низу живота, зарождался крик.       — Не... — прохрипела она.       — Тсс, — та коснулась губами её щеки ещё раз, чуть ближе к углу рта. — Не бойся. Я же тебя люблю.       Поцелуй был лёгким, как прикосновение крыла бабочки — и тяжёлым, как могильная плита. Ледяные губы задержались на коже на целую секунду, прежде чем отстраниться. Элизабет показалось, что её щеку обожгло.       — Ты не можешь от меня убежать, — продолжала она, и в её голосе слышалась улыбка. — Мы одно целое. Ты и я. Всегда были. Всегда будем.       Элизабет смотрела в воду. Видела там своё лицо — и рядом в отражении бледный оскал, влажные губы, шепчущие:       — Прими меня. Перестань бояться. И ты получишь всё, о чём мечтаешь. Силу. Защиту. Месть тем, кто сделал тебе больно.       Сердце Элизабет билось где-то в горле. Лёгкие отказывались дышать. Но где-то в глубине, там, где таблетки не могли погасить инстинкты, вспыхнуло что-то первобытное.       Вырваться.       Она рванулась вперёд, опрокидываясь через край ванны, хватаясь скользкими руками за кафельный пол. Вода плеснула через бортик, заливаясь ей в глаза, в рот, в нос. Она кашляла, ползла, отталкивалась ногами от чугунного дна, пока не рухнула на холодный кафель, мокрая, дрожащая, с открытым ртом, хватающим воздух, как выброшенная на берег рыба.       — Ты не можешь от меня убежать. — донеслось из ванной. — до тебя долго доходит, Лизи.       Элизабет обернулась.       Вода была пуста. Только чёрная, неподвижная гладь отражала единственную оставшуюся лампочку — тусклую, еле живую.       Никого.       Она сидела на полу, прижимая к груди колени, и её трясло — от холода, от страха, от того, что ледяные объятия всё ещё чувствовались на плечах.       — Убирайся, — прошептала она в пустоту. Голос сорвался, превратился в хрип. — Убирайся прочь.       Никто не ответил.       Только вода в ванной чуть колыхнулась, будто кто-то — или что-то — погрузилось в неё с головой, уходя в глубину, в самое сердце тьмы, откуда явилось. А над зеркалом лампочка мигнула в последний раз и погасла окончательно, оставив Элизабет в полной темноте.       Она кое-как поднялась на дрожащие ноги, на ощупь нашла халат, натянула его и вышла из ванной, плотно закрыв за собой дверь.       Она не знала, сможет ли когда-нибудь зайти туда снова.       Но одно она знала точно: та, кто жила в её тени, не солгала. Она действительно никогда не уйдёт.       А Озеро мёртвых последний шанс избавится от проклятья.       И пусть этот демон выполнит её приказ.