миражи

они никогда не были особенно близки в физическом смысле. их редко видели вдвоем, бан чан не обнимал хёнджина так, как остальных, не приглашал к себе в эфир, они даже посмотреть друг на друга не могли, не испытав страха. пойманный взгляд — опасность раскрытия, бунт, призыв к действию. никто из них не был к такому готов, поэтому всякий раз, когда бан чан на него смотрел, хёнджин смотрел в другую сторону. его можно уличить в какой-нибудь маленькой безобидной лжи: какие еще люди воровато оглядываются по сторонам? бан чан не стал. он верил во что-то свое. и то, что было в хёнджине и чего тот пока сам не понимал. что-то бесконечное, почти неуловимое, способное приклеить к нему взгляды людей в толпе, к этим плавным линиям рук, силе натренированных ног, отточенным едва ли не до безумия движениям тела и мимике, которые он долго репетировал перед зеркалом до тех пор, пока каждая мышца его тела не начинала выть. а потом еще. в такой боли было что-то потрясающе освобождающее, и только благодаря ей к нему иногда приходило облегчение. от того, что все же то, что он с собой делал, имело смысл. хёнджин был танцем в себе. а, начав двигаться, проваливался в другое измерение. никто не знал, что там можно увидеть. но он видел там что-то недоступное глазу всякого наблюдателя, даже самого проницательного, ведь и ему самому это было неведомо: понять, кто такой хван хёнджин. несколько лет назад хёнджин сам почти поверил, что дело было только в его внешности: он ничего не умел и начал позже всех, как такой мог с кем-то тягаться? но хёнджин не желал ничего сильнее в своей жизни, чем подарить своему красивому телу красивое наполнение. бан чан влюбился в его жадное стремление, оно делало их похожими. вечно голодными. — ругай меня, пожалуйста. я хочу стать лучше. для себя, для тебя, для нас. бан чана не получалось назвать добродушным лидером даже после того, как мнение о нем перевернулось вверх дном, и пугающий парень во всем черном превратился в чуткого человека, слишком честного для того, чтобы быть их капитаном и проводником, бороздя просторы индустрии развлечений — тут они оба непременно начинали смеяться: их развлечения были одинаково банальны. и все же, пусть хёнджин уже давно его не боялся, в студии напряженная фигура бан чана казалась ему порождением каких-то давних времен, чья тяжесть и смута ложились на его юное лицо, покрытое тонкими заломами морщин. все его древнее существо было бесконечно уставшим, словно бан чан ни разу за свою долгую жизнь не смог заснуть. хёнджину нравилось поглядывать на его белые руки с выпуклыми плетениями вен, пока перед носом плясали слова песен из нового альбома. если долго не моргать, они начинали рябить перед глазами и ползти по листу; забавно, но скорее бесит из-за бессилия. его лицо бесконтрольно скривилось. хёнджин танцевал в темноте зала, пока не забрезжил рассвет. прогонять его прочь или полузаботливо-полураздраженно звать с собой перестали уже давно. в зеркале чье-то измученное упрямое тело бросалось в воздух — иногда хёнджин чувствовал себя посторонним созерцателем собственной жизни. отстраненность, с которой он двигался, рождала непонимание, кормила любопытство, превращала всю его суть в подобие тайны, загадки, на которую почему-то никто так и не придумал ответ. облака так и не отпустили луну в ту ночь, оставив его совсем одного. последний человек на земле танцевал в темноте зала как раненый лебедь. хёнджин уже не мог прочитать ни слова. белый, болезненно-белый лист, что будет, если случайно порезать им руки бан чана? — никуда не годится. еще раз. бан чан никогда его не щадил. хёнджин больше не был тем мальчиком с израненным ртом, который часами напролет настойчиво сжимал челюстями карандаш, чтобы звучать лучше, чище. но бан чан все равно не позволял ему быстро записаться и на этом завершить свою работу, умыться наконец, отдав воде всю невыносимую усталость этого дня, и залезть под одеяло с головой. хёнджин был последним. любимчиков всегда мучают больше всех. хёнджин пропускал через себя тяжелый воздух студии, глубоко вдыхал, а на выдохе уже улыбался, потный от усердия, тряс влажными волосами. ему нравились эти вызовы. бан чану нравилось, как хёнджин выглядел, когда злился. ничто не могло быть красивее хёнджина, который раз за разом доказывал, что его предел намного дальше, выше, чем они оба представляли. бан чан боялся его — этот фантомный предел — не заметить. когда хёнджин устало привалился к стене, закрыв глаза, уже после того, как они закончили записываться ближе к полуночи, бан чану захотелось поцеловать его. уже не первый раз — в памяти вдруг возродился момент, когда его собственные осторожные руки держали красную помаду. это было шуткой, но бан чану почему-то казалось невероятно важным не вылезти за контур, как будто хёнджин был для него чудесной раскраской, привезенной в подарок из далекой страны. хёнджин — его подарок с другого мира, вселенной — неловко зажался, а бан чан водил по его губам чертовой красной помадой, как вдруг ощутил непреодолимое желание размазать то, что так усердно наносил, по его лицу. вкус помады явственно представлялся и заливал рот предвкушением того, что так и не случилось. говоря о развлечениях: бан чан нарочно уходил в ночь с девушками, накрашенными красным, как будто задался целью перепробовать всю помаду на этом свете, чтобы найти ту самую. пару раз зачем-то вызывался помочь поправить макияж. волнения не было, но и страха тоже: то ли обнаружения, то ли развеянного миража. в одно мгновение взгляды их голодных душ наконец поймали друг друга. на губах хёнджина не было никакой помады, и кожа немного блестела от пота, в глазах — голод непостижимого, недостижимого совершенства. именно в такие моменты все, что в нем теснилось, вылезало наружу, приводя бан чана в состояние нервного восторга. такого хёнджина поцеловать ему хотелось больше всего: честного, дикого, не понятого ни одним наблюдателем на этой необъятной планете, даже той, что внутри. чуткий человек в черном был все же отличным капитаном их плавания, а потому ничего, кроме как хорошая работа, не сказал. хёнджин не отвернулся.