миражи

бан чан нашел его на улице, со стороны черного хода, и уткнулся взглядом в необъятную спину — за которой легко мог бы спрятаться, если бы хёнджин сам не нуждался в защите — и пучок золотистых волос на затылке. бан чан знал, что делали дрожащие руки хёнджина в этих ранних сумерках сентябрьского вечера: они искали опору. знакомо чиркнула зажигалка, и бан чан попытался понять, стоило ли это того, чтобы срываться посреди ужина в стремительно темнеющий в дверном проеме прямоугольник сеула, как будто за хёнджином гнались. бан чан набрал полную грудь воздуха — и у него не хватило сил разозлиться. они вернулись в жизни друг друга всего несколько недель назад. может, слишком короткий срок, чтобы тащить хёнджина к своим друзьям из другого, нового мира, в который тот еще ни разу не ступал с тех пор, как от старого ничего не осталось. хёнджин стал дизайнером, бан чан стал свободным. так много всего изменилось, но одно оставалось прежним. хёнджин курил, как будто воровал сигарету у самого себя, и вина обжигала ему пальцы. так они украли друг у друга время. много времени, за которое не словили ни лишнего взгляда, ни лишнего слова. когда они остались вдвоем, поиск виноватых замкнулся в этот скудный круг. терять уже нечего, бояться некого, так почему никто из них не может, указав на себя, признаться: ты, ты не желаешь мне счастья? счастье — удел смелых. хёнджин боялся даже своей тени. добровольное мученичество привлекательно лишь в нежной юности. бан чан пропитался им до кончиков кудрей — в двадцать пять его встретило первое сияние седины. он подумал тогда, что это какой-то симптом истощения его души, слишком уставшей нести ответственность за столько судеб вокруг себя. выбирать из них любимую — запретно даже в мыслях, но хотя бы там бан чан позволял себе это скудное бунтарство. бан чан стал чемпионом по свершению революций в своей голове, только в них нет никакого смысла, когда на троне никто не сидит. по вечерам на город наплывал холод неуверенной пока осени, пробирался хёнджину под кардиган и мятую футболку, сгибал широкий размах плеч своей невидимой тяжестью. в попытках удержать тепло хёнджин становился маленький, зажатый, и когда рукава прятали его большие ладони с пальцами в хрупко-тонких кольцах, бан чану представлялось, что он такого хёнджина сможет закрыть от всего мира, если тот попросит. но хёнджин так ни разу его ни о чем и не попросил. ему претила сама мысль — просить. очарованность и грусть заполнили сердце — и бан чан вспомнил давно ушедшие дни, когда хёнджин делал точно так же. тогда все ждали от него какой-то неотвратимой беды, подвоха. падения. но хёнджин не мог оступиться: это порадовало бы слишком много народу, а потому все свои преступления прятал в узких промежутках между домами, где как можно меньшая часть бесконечной вселенной оставляла за собой право за ним подсмотреть. бан чан подглядел пару раз и не нашел в узкой, никем не замеченной щели ни капли красоты, только подростковую неуклюжесть и нервозность. хёнджин даже наедине с собой оставался таким, как будто и там вынужден был играть для кого-то роль, и у него не получалось. хёнджин не умел красиво курить, но зато он прекрасно танцевал. проведенные в зале ночи сделали его слух чутким — чтобы знать, когда нужно затаиться и остаться незамеченным. хёнджин угадывал людей по звуку шагов, даже если тот был едва слышен на стылой исхоженной земле, по дыханию, ощущению присутствия. он обернулся; сигарета вспыхнула в темноте глазом хищного зверя. хёнджин больше не держал ее, спрятав руки в карманах кардигана. бан чан вдруг остро почувствовал, что они остались один на один, и пустота невыраженных чувств первый, наверное, раз свалилась на него такой болью. память об успокаивающей теплоте тарелки, уютном представлении, на которое они еще там, в стенах, были способны, стерлась с его кожи, и бан чану захотелось заполнить ее чем-то другим. например, запустить свою руку хёнджину в карман и неловко поймать его пальцы, может, в спешке поцарапаться кольцами. то, что бан чан украл, он должен вернуть.