миражи

искренность — опаснейший из даров. мнимая нежность и кристальная наивность его обжигают бан чану сетчатку пятнами солнечного света, спустившегося на землю для того, чтобы пробиться через листву дуба и осесть на загорелой коже хёнджина. волосы трогательно обрамляют его лицо, и черты делаются спокойными, уходит хищная острота линий и сглаживается эта новая суровая взрослость хёнджина, что разбивается без следа, лишь когда он, не сдержавшись, смеется пламенным звоном, на какой только хватает его беспокойной юной души. кто же виноват, когда искренность не находит ответа? чистый сердцем человек, не ожидающий лжи, не знающий ее, или мир, где срывают первым самый красивый цветок? Прекрасное тревожно разместилось на расстоянии, достаточном для того, чтобы податься вперед отчаянной, теряющей высоту птицей и заключить в неуклюжее объятие. нелепое, как их не-отношения. но крепкое, когда пальцы упрямо мнут ткань на чужой спине, а нос, ткнувшись в основание шеи, ловит ни на что не похожий запах любимого тела, тяжелый и опьяняющий. объятия хёнджина не созданы для него: в них растворяется бан чан и остается что-то неуверенное, маленькое; лишенное всех покровов беззащитное чувство. он в детстве на ярмарке видел это ремесло: резьбу по дереву, избавляющую от лишнего, создающую красоту путем отсечения. метаморфозы, на которые способен хёнджин, не делают с бан чаном ничего подобного: они срывают все отчаянно приобретенное с тех пор, как он тринадцатилетним мальчиком остался на целый мир один. ничего красивого в этом нет, иначе тратить силы на побег от него оказалось бы ни к чему. у бан чана собственной теории красоты нет до сих пор, но одно он знает точно: Прекрасное в полной мере становится таковым, только если вложить в него зерно, подарить ему сердцевину, живую и крепкую, способную выдержать и засуху, и вьюгу, и истинную боль нелюбви. к Прекрасному рядом с собой бан чан сам приложил руку, порой жестокую, порой доверительно стремящуюся — хёнджин стал самым красивым человеком, которого бан чан знал, которого бан чан хотел; за нерушимость, упрямую силу, сумасшествие. хёнджин стал всем, что он так долго ждал и не надеялся встретить. и как приятно, как странно быть тем, кто вел хёнджина за собой, а потом уперся лбом в его же спину. бан чан хотел быть этим человеком, даже если хёнджин не всегда понимал. даже если, отвечая на вопрос, ранил ли их бан чан, он как-то по-детски искренне тянул руку выше всех, так ему это было важно. хёнджин сказал однажды: пусть из сотни меня полюбят только двое, мне хватит сил стараться ради них. но правда где-то неизмеримо далеко, ведь даже если девяносто восемь из ста падут к его ногам, хёнджин не успокоится, не умея принимать ненависть и еще больше — безразличие. безмолвие. бан чан травил его безответностью. не той, что была плодом жестокого отрицания, неразделенности, нет, той самой, что никогда не давала ответа вовсе не потому, что его не было. просто ответ этот явился бы запоздавшим, ненужным, чужеродным тому времени и пространству, в которое бан чан погружен. и тому человеку, которым он стал. нежность сдавливает бан чана в своих руках, едва перед ним открывается привычная, но по-прежнему восхитительная картина: ревностная любовь хёнджина к танцам овладевает его телом в темноте, подгоняет неощутимым обычным человеком порывом ветра. тихий ночной тайфун, только для него одного. грудная клетка надрывается от желания коснуться жестких волос, отвести их от лица и заправить за ухо, и пусть они мигом непослушно выбьются, рассыпаясь лавиной речного песка на измученное мокрое лицо, как будто его окатили водой. поймать хёнджина так просто, заставить беспокойно метаться, не находя сил ни выдержать эту близость, ни отказаться от нее. это бессилие отравляет их обоих одинаково. хёнджин, щурясь от ослепительного, последнего, наверное, в этом году по-настоящему теплого солнца, спрашивает, прямо, не оставляя возможности для спасительного маневра: — что будешь делать, когда все закончится? не из любопытства, не из надежды даже, из какого-то непонятного бан чану отстраненного желания — добить, добиться. прошлое и будущее дарят одинаково губительное всевластие: то, что уже случилось, больше не вырвется из рук, не изменится — это в теории. на практике же воспоминания пластичны и зыбки, их трудно отделить друг от друга, трудно сохранить первозданность самого счастливого мгновения точно так же, как самого трагичного. будущее же свое они смело прописывают на годы вперед одной лишь подписью на бумаге контракта, только и всего. только и всего. иллюзия контроля наносит на его лицо более дружелюбное выражение: и залатанные воспоминания, и неуклюжие планы имеют потрясающее свойство отвлекать от жизни в настоящем, даже если она болит. — я... я — просто буду. бан чан скребет краску на скамейке, загоняя осколок под ноготь: ее глубокий зеленый цвет на фоне их черно-белых одежд кажется вызывающим, оттого неправильным, слишком спокойным. мир за пределами монохрома выглядит враждебным, в таком трудно шагать, не поранившись. бан чану нравится уютная и знакомая определенность, только в их отношениях ее никогда не было: для отношений не составляют расписаний и сет-листов, не приглашают менеджеров и координаторов. в их случае — не оставляют вообще никаких улик и свидетелей. — а хочешь быть вместе со мной? вместе — это писать песни в четыре руки, создавать биты на чановой аппаратуре, допоздна, или до предрассветных сумерек, оставаться в студии, изнашивая сердце демо-исповедями, большинству из которых даже не суждено увидеть свет. бан чан знает, как хёнджин смотрится в продюсерском кресле: пока очень неуверенно, скованно, как когда-то — с первыми шагами в танцевальном зале, робким подростком, которого выбрали просто оттого, что мирозданию вздумалось подарить ему к бесхитростному сердцу красоту лица. бан чан преклоняется — перед нерушимостью, упрямой силой, сумасшествием, перед Прекрасным, в собственной студии, где сочинялись все их песни, где к нему, пусть ненадолго, каждый из них однажды успел воспылать ненавистью за строгость и холодную решимость, бан чан опускается на колени. хёнджин, дрожа последним листом под порывом лютого осеннего ветра, не решаясь прикоснуться, кусает костяшки пальцев, чтобы удержаться из последних сил от непрошеной нежности, от случайной грубости. растерянный, хёнджин не задает вопросов, как сейчас, ни в чем не признается, ничего не требует. бан чан столько лет отдавал ему все, что имел, все, чем мог поделиться, а теперь его угрожающая фигура сжалась прямо у хёнджина на глазах, превратившись в неуверенные руки, сияющие стерильной белизной на бессменном черном фоне одежд, бледные веснушки на скулах, лопнувшую трещиной нижнюю губу. хёнджин запоздало думает: он, наверное, никогда этого не делал. когда бан чан, тяжело дыша, устало прижимается щекой к его бедру, что-то незаметное надрывается и вспыхивает у хёнджина в горле, как бывает, когда не сдержать слез, и они душат его, пока не добиваются своего; как бывает, если случайно проглотить что-то острое, колотое. хёнджин знает, он когда-то — случайно, конечно, все его беды случайны и неотвратимо нелепы — откусил от тонкого бокала, утопив рот в крови. должно быть, в нем сидит, застряв осколком, неистребимая тяга саморазрушения, иначе не объяснить, как все, к чему он прикасается, оборачивается болью. когда бан чан обнимает его за ноги, спрятав лицо в острых коленях, хёнджин думает, как это неправильно, невозможно. невероятно. — послушаем потом твою песню, а пока, — бан чан сипит, как когда приходит на завтрак поутру после бессонной ночи в студии, или как когда от него за километр несет сигаретами, — посмотрим вместе "отверженных"? купим тебе мятно-шоколадное мороженое. как будто не договаривает: ты только не плачь. искренность хёнджина опасна, и ей так просто поддаться, напустить на воспоминания туман, сделать их приятнее и значительнее, по собственной будто воле поверить, что в будущем есть еще что-то неопределенное, но такое важное, что он может решить только сейчас и на всю жизнь. бесповоротнее, чем неуверенная подпись на последней странице контракта, и намного жарче солнца октября, вспыхивающего золотыми бликами на выжженных, как бесплодная земля, волосах, и губительнее тайфуна, направившего всю свою разрушительную энергию на самого себя. когда все закончится, думает бан чан, я буду тебя любить. дар безмолвия тоже человеческий, и, может, правды в нем не меньше.