миражи

самое страшное — оторваться от земли, стать на всю оставшуюся жизнь отвергнутым ею, сдаться на милость солнцу. такой короткий миг принятия неизбежности отражается на его лице испугом, и он думает: как же хёнджин. посмотреть на него очень хочется, но страх того, что бан может увидеть в этих больших встревоженных глазах, удерживает от бездумного порыва. возможно, им даже повезет не сбиться с курса, и они никогда не пропадут в черной дыре. везение, впрочем, понятие относительное: так или иначе космос испепелит весь их корабль вместе с командой на борту. к этому готовился каждый из них, об этом они не сказали никому, кто остался замерзать на земле. людям легче жить, вообразив себе героев и героический подвиг. особенно просто это дается с расстояния их родной холодеющей планеты. трогательная, усыпанная белоснежным снегом земля, последним дыханием согревающая своих жестоких детей. как же чертовски просто они устраивают праздник, ведь намного легче отправлять кого-то на подвиг, не утруждая себя мыслью, что тот станет последним. бан чан дышит хёнджину на дрожащие руки, думая только об одном: как он прошел проверку и попал на борт. неужели все смелые сыновья и дочери земли уснули вечным сном в своих кроватях? температура на корабле еще не начала расти, они только недавно взлетели, и, наверное, все, что они так старались в себе задавить, обрушилось на хёнджина запоздалым осознанием смерти. пелена защитного механизма спала: пренебрежение неизбежным дарит людям покой и смысл. откладывать то, что, как кажется, пугает: смерть. не говорить о ней, будто бы не помнить, врать без конца. капитан умеет врать лучше всех. она не знает, что все это время откладывала на завтра кое-что другое, что пугало ее не меньше: свою жизнь. они все чем-то друг на друга похожи. говорят, если пересечь горизонт событий, реальность расколется надвое. одна безжалостно убьет их точно так же, как бездушный космический мусор, оставив горстку пепла тлеть перед огненной стеной, а вторая подарит жизнь. физика в каком-то смысле чудовищно романтична в своей трагедии. когда бан чан говорит об этом хёнджину, тот медленно успокаивается, выравнивает дыхание под темп его неспешного голоса. он все это уже давно знает и сам, просто первый раз думает, как было бы здорово сбиться с курса и провалиться в чрево черной дыры, тогда не пришлось бы умирать. даже если для не существующего наблюдателя со стороны он навсегда бы остался пеплом, не совершившим ни одного героического подвига. когда их взгляды встречаются, черная пустота глаз хёнджина крадет у него дыхание, ставит перед величием космоса на колени. бан чан отпускает его руки, разворачивается и стремительно уходит. в одной реальности с ним ничего не произошло, в другой он уже сгорел. когда за иллюминатором мелькают туманности, бан чан уже не боится. удивительно, но даже такая невероятная красота становится обыденностью, если смотреть на нее слишком часто. она становится извращенной, вывернутой наизнанку идеальной копией действительности. разве может во вселенной существовать такое чудо? бан чан слышит перезвон смеха хёнджина с другого конца столовой. лалиса что-то воодушевленно рассказывает о своей прежней, еще не обреченной жизни, из которой она как-то смогла вынести искру света, и все так жадно впитывают ее живость, единственную в своем роде на весь экипаж. лалису слушают все, и все чем-то друг с другом делятся, кроме капитана ким, но бан чан слышит только этот смех. колокольчики, расколотая корочка льда, затянувшая ручей, болезненно мятные конфеты. может. бан чан порой чувствует себя странно, как-то чужеродно: по долгим томительным взглядам в иллюминатор, мокрым ресницам и сжатым кулакам всякого выходящего из центра связи человека понятно, что конец света, который они так старались предотвратить, наступил. трагедия отдельного человека, конечно, никогда не перевесит трагедию целой загубленной планеты. но бан чан видит, как прямо перед ним рассыпается жизнь, и это страшнее смерти. хуже, наверное, лишь осознание, что, прожив столько лет, он не нашел ничего, что ему было бы жаль оставить позади. бан чан не герой, не смельчак, не спаситель. он просто никого не смог полюбить больше космоса. юбин у панели управления хладнокровно проверяет маршрут в миллионный, наверное, раз, и ее тонкая решительная фигура теряется на фоне бессчетных экранов, кнопок и рычагов, напоминая: какие же люди хрупкие. куда им угнаться за тяжестью и бессердечием машин, как им повернуть время вспять и заставить вновь запылать уставшую звезду. они зачем-то пытаются, пусть и тоже устали. маленькие хрупкие люди, на ощупь блуждающие в царстве безупречной тьмы. катализатором становится хёнджин, сам того не подозревая — он сосредоточенно разглядывает чертежи, согнувшись над столом, увлеченный настолько, что не замечает чужого присутствия. его кожа блестит от пота, как нетронутый снег, и в глазах от этой картины щиплет примерно так же, как от необъятного белого. бан чана тогда впервые пронизывает осознанием: с каждой секундой они приближаются к спасительной звезде, что призвана стать их убийцей, погребая под волной пронзительного света. с хёнджином его душа и тело всегда превращаются в порыв — наивный, стремительный, такой глупый. когда бан чан ведет его за собой по коридору, руки хёнджина такие теплые, что могли бы растопить сковавший ручей лед, заполнить обезоруживающее звенящее ничто космического пространства жаром человеческого тела. рука хёнджина такая непривычно большая в его руке, такая доверительная, что бан чану хочется расплакаться. хёнджин немного лукавит, как и всегда, когда позволяет бан чану прижать себя лопатками к двери: он выше и, вообще-то, сильнее, но ему не хочется ничего делать самому, и хёнджин ждет, не отвергая и не принимая, как космос. безразличие природы и самой вселенной к судьбе человека. на свете есть один только предел, за который бан чан успевает провалиться: поцелуем остаться на пылающей коже хёнджина, прямо в родинке под правым ухом, на нежной щеке. — как было бы здорово..не умирать, — хёнджин бездумно улыбается и накручивает на палец кудри бан чана. темные и непослушные, как земные моря. хёнджин всегда мечтал побывать в австралии, но бан чан никогда не сможет ему ее показать. последнее в их жизни путешествие имеет предсказуемо трагичный конец, не поддающийся корректуре. когда бан чан целует хёнджина в губы, он не закрывает глаза: может, если сдаться на милость черной дыре и провалиться за горизонт событий, можно еще успеть сводить хёнджина на бондай бич, он как раз в форме полумесяца, как глаза хёнджина, когда тот смеется.